Слушая Михаила, Иван Григорьевич грустно усмехнулся и эту усмешку если Михаил и заметил, то отнес ее разве к тому, что видел. А видел он закопченные потолки, облупленные стены и под ногами всевозможный мусор — свидетельство деятельности торопливых кооператоров.
Подобное варварство произошло на всех заводах города: всюду были видны следы разрухи, напоминающие подвалы Сталинграда в дни великой битвы.
Невольно в памяти возникла картина далекого детства. Семилетнего Ваню отец возил на водяную мельницу — к мельнику на пасеку. Они опоздали на целый год. Пасеки уже не было, мельница стояла, так как мельник, как потом оказалось, был арестован: говорили, что он кого-то утопил. Мельника освободили после того, как утопленник сам объявился — вернулся из Сибири, куда ездил на заработки. Но мельницу уже пустить не удалось. Пока мельника держали под арестом, мужики из ближайших сел увезли жернова, из плотины выдернули дубовые сваи — и вода ушла. Единственным утешением для мельника было извинение прокурора….
Иван Григорьевич смотрел на бывшую заводскую лабораторию, а видел разоренную страну. Кто-то когда-то извинится перед народом, но позволят ли народу подняться на ноги? Годы работы в Пентагоне такой уверенности не внушали. Он знал тех парней, которые для России планировали разруху, знал тестя-сенетора, для которого Россия — что для быка красная тряпка.
— Будем, Миша, подбирать людей.
— Будем, Иван Григорьевич. Но прежде — надо найти валюту.
— Надеюсь, для доброго дела найдем. А вы тем временем составьте список, что нужно в первую очередь, во сколько это обойдется.
— Приборы бы…
— Может, с приборов и начнем…
— Мне бы, Миша, проскочить в Москву. В институте микробиологи когда-то у меня были друзья. Но проскочу, когда встречусь с сыном. А сегодня, знаешь, кого я хочу видеть?
— Свои будущие кадры?
— Верно! Вот если бы Надежда Петровна Забудская согласилась поменять бездействующую школу на действующую фирму.
— Тогда — к Забудским. Но сначала, Иван Григорьевич, как я обещал, посетим заводскую столовую. Там сегодня отмечают день рождения.
— Ваш?
— Не столько мой…
Зашли в столовую. Здесь было многолюдно, и пиршество, судя по начатым бутылкам, уже началось.
— А мы ждали, ждали, — стал было извиняться Дубогрыз, приподнимаясь.
Этого крупного хлопца Иван Григорьевич заметил сразу, как только переступил порог столовой. Почему-то вспомнилась русская песня, которую однажды в Пентагоне исполняла заезжая артистка из России:
По щекастому пунцовому лицу было видно, что капитан Дубогрыз уже изрядно выпил. Он посадил рядом с собой Ивана Григорьевича, налил ему граненый стакан какой-то желтоватой жидкости.
«Никак “гурьмовка”, настоенная на зверобое?» — подумал гость, но брезговать не стал: «Гурьмовка» так «Гурьмовка», люди же пьют, не травятся.
— За мной должок, — говорил Дубогрыз, подмигивая.
Он поискал по столу глазами, нашел. Это была разрезанная на половинки крупная луковица. Армейским ножом подцепил кусок сала, положил его на черный хлеб, и этот бутерброд вместе с луковицей пододвинул гостю. На столе, кроме хлеба, лука и сала, другой закуси не было.
Кто-то громко провозгласил:
— За именинника! Не дадим ему погибнуть!
Странный тост. Иван Григорьевич отпил из стакана с опаской. Жидкость — что-то между водкой и самогоном, по запаху все же самогон, а по крепости не сильно уступает спирту.
Дубогрыз, жарко дышащий винным перегаром, заметил, что гость не пьет.
— Да вы не беспокойтесь, — уговаривал он, подмигивая. — Это не «гурьмовка», это обыкновенный самогон. Первач. Из сахара. Конечно, на травках. А «гурьмовка», настоящая, слегка отдает мочевиной. Алкаши пьют как газировку. А к запахам они принюхались. У нас вокруг любого пивларька земля пропитала мочевиной чуть ли не до Соединенных Штатов Америки. Уже давно известно, что «гурьмовка» — это пойло рабочего класса — дешовое и хмельное. Итээровцы, конечно, тоже пьют, когда уже все выпито и пить больше нечего. Не вам объяснять, пьяный интеллигент лакает что угодно, лишь бы оно было на халяву…
Иван Григорьевич слушал Дубогрыза и не слушал, раздумывая над странным тостом.
— Хорошо, что Мише не дадите погибнуть…
— Да не Мише, — возразил Дубогрыз. — Заводу. Наш завод был пущен ровно сорок лет назад. И в этот день, как по заказу, родился Миша Спис. О появлении у знатного отца наследника сообщили на митинге, посвященном пуску завода. Тут же отправили в роддом телеграмму. От имени заводского коллектива. А Мишин отец, Василий Семенович, формовщик, в этот час делал первую отливку первого снаряда для новой стотридцатмиллиметровой противотанковой пушки… — И, прервав рассказ, обратился ко всем: — Наш завод нам еще пригодится! Так, ребята?