Дубогрыза уже никто не слушал, разве что Иван Григорьевич. Всем хотелось высказаться.
— А должок за мной, — продолжал Дубогрыз. — Я помню.
— А я вот не помню, — сознался Иван Григорьевич, напрягая память: — Какой должок?
— Какой? Я обещал представить вас товарищу полковнику. Недавно видел этого грозного полковника. Он вспомнил вас и очень удивился. Стал горячо меня расспрашивать. А что я про вас знаю? Рассказал, как мы ездили в областной центр.
— И где вы его видели?
— Там же… В селе. Я ездил за продуктами. А за плавнями у них там база. Ну и подсобное хозяйство.
Дубогрыз говорил несвязно, сбивчиво.
— Они все там… Там дисциплина… Учеба. Сами себя обеспечивают. Что поделаешь, если государство не может. Без родни в селе вот все мы, — широким жестом показал на товарищей, — все мы были бы дистрофиками… А случись нашествие, слабосильные Родину не прикроют…
Догадался Иван Григорьевич, о каком грозном полковнике идет речь.
— Вам когда удобнее с ним повидаться?
— При первой же возможности.
— Усек.
Столовая гудела. Офицеры, бывшие военпреды, отмечали сорокалетие завода, а заодно и день рождения своего товарища.
Вскоре Дубогрыз, взглянув на часы и попрощавшись только с Иваном Григорьевичем, покинул застолье. Иван Григорьевич сравнил, как за океаном, в кругу коллег по Исследовательскому центру он участвовал в подобных попойках. Как здесь, так и там, чужих не было (Джона Смита они считали своим), и там, как здесь, пили не меньше, а может, и больше. И там, как и здесь, господствовал корпоративный дух. И здесь, как и там, говорили о повседневной жизни: о деньгах, о женщинах, и меньше всего о противнике. Здесь никто не ругал американцев, как и они не ругали русских. Хорошо, что был противник, а значит, были хорошо оплачиваемые рабочие места, в данном случае должности. Так что и здесь и там над умными головами витал дух противника. Никто друг друга не побеждал — существовало военное равновесие, названное политиками «холодной войной». И когда руководители Советского Союза перебежали из одной тарелки весов на другую, противник стал весомей — и советская супердержава взлетела на воздух, рассыпалась на отдельные княжества, и князья одного партийного клана разбежались по своим удельным княжествам. У кого же осталось традиционное чувство патриотизма, тот оказался не у дел, а некоторые, более строптивые, очутились в тюремной камере. Вся обстановка отличалась от Средневековья лишь тем, что бывшие члены бывшего политбюро не выкалывали друг другу глаза и не душили в застенках, хотя и выбрасывали из окон управделами, знавшими, куда ушли партийные деньги.
Как только партийные руководители предали свой народ, офицеры Прикордонного, пожалуй, первые ощутили, что по ним ударила Америка: военпреды оказались не нужны, и за океаном сразу же спало напряжение: Россия уже не представляла собой грозного монстра. Военная мощь России уже не излучала страх. Но страшней было другое: Америке не требовалось столь много военных. Военным, особенно высокого ранга, стало страшно терять работу. И умные головы Пентагона рассудили здраво: если противника нет, его надо создать, в противном случае будет тощим военный бюджет.
Пентагон ответил конгрессу: противником Америки на все времена останется Россия. Она одна на ближайшие десятилетия может выручить Пентагон. Ее нельзя добивать, как фашистскую Германию. С Германией тогда поспешили — настояли русские. И сами же русские просчитались. Тогда была бы Америка не врагом, а союзником. А Германию время от времени давили бы. Такова ее судьба. Она любит начинать войны, притом на чужих землях, а заканчивает обычно на своих.
Пока люди обладают огромным капиталом, они заинтересованы, чтобы в Европе было военное противостояние, иначе нищие перебьют богатых, и все станут нищими. Потом ловкие из ловких, став президентами и премьерами, опять обворуют свою нищую державу, опять станут обладателями огромных капиталов и опять будут с предельной жестокостью отстаивать свою власть — и кровавое колесо истории сделает новый оборот. Но в мире все тленно. Не исключение составит и колесо истории…