— Помог?
— Еще как! Наш, Ваня, город только с виду анархический. А мышление — стадное. Кто-то что-то из телеящика крикнет — толпа побежала, и я в толпе. Куда бежим — а хрен его знает. Все кричат: «Свобода!» И я раскрываю пасть. Народ слышит, что я тоже кричу. А кому она достанется, эта свобода, никто ни гу-гу.
— И люди за тебя проголосовали?
— А как же! Почти единогласно. На меня работали телеки, и здесь, и в области, и в Киеве, и даже в Москве. За мной, как за Иисусом ученики, семенила толпа журналистов. Среди них, скажу тебе, Ваня, были такие бабенки! Жаль, что почти все они оказались в Москве. Но обслуживали и с экрана и в постели — по высшему классу. Веришь, читаю иную статью о своей персоне, и от умиления плачу: «Неужели во мне столько добродетелей?»
— Дашь почитать?
— Они перед тобой. — Славко Тарасович показал на стеллаж, продолжая хвалиться: — И рабочие за меня проголосовали, потому что знали моего отца. А вообще, если откровенно, дорогу в мэры проложила мне эта самая «тройка». Да разве только мне? Она объехала все крупные города Украины: готовила почву для нашей самостийности.
— Тогда при чем тут москаль? — переспросил Иван Григорьевич, пытаясь осмыслить паутину местной политики.
— При том, Ваня, — вел свою речь разомлевший от коньяка мэр. — Это для дураков мы все вроде по отдельности: Россия, Украина, Литва, Грузия. У всех вроде свои деньги. Но заметь: у нас одна общая валюта — доллар. И над ним, как бог Саваоф, одна забугорная команда. Недавно к нам приезжал этот самый немец из «тройки», — продолжал Славко Тарасович, кутаясь в халат: ему становилось зябко. — Может, по рюмашечке?
— Я бы чайку…
— Сообразим.
Славко Тарасович поднял колокольчик — зазвенело серебро. В кабинете появился крепко сбитый подросток, в черной униформе, на белом ремне — кобура.
— Мне — пунш, — распорядился хозяин. — А гостю — чай по-английски.
Подросток по-военному сделал «кругом», четко приложив два пальца к пилотке, скрылся за дверью.
— Никак племянник? — спросил Иван Григорьевич.
Славко Тарасович ответил нехотя:
— Варта. Время, Ваня, сволочное, а будет, по нашим прикидкам, еще сволочней. Вот и растим кадры.
— А как же у парня с учебой?
— Его товарищи не знают, что он будущий солдат варты. Таких хлопчиков у нас много. Они дежурят на дачах. Пусть присматриваются, привыкают к подчинению.
Вскоре подросток принес бутылку пунша и на подносе чай со сливками. Опять два пальца к пилотке, молча вышел.
От выпитого в сауне коньяка Иван Григорьевич уже чувствовал легкое опьянение. Противоалкогольные таблетки он с собой не захватил. Да их у него уже и не было. Это раньше, за океаном, когда отправлялся на деловые и даже на развлекательные встречи, брал их с собой. По виду и по вкусу таблетки не отличались от валидола. Одной такой было достаточно, чтобы стакан водки сделать безградусным. Но умело приготовленный чай тоже нейтрализатор. Чай у Славка Тарасовича крепкий, ароматный, вкусный. Примерно такой когда-то приготавливала Мэри. Мэри… Она приучила его, Джона, по утрам перед чаем съедать кусок нежирной свинины с зеленым горошком, запивая гранатовым соком. Это был его ежедневный завтрак.
Уже два месяца он жил в родном городе и два месяца питался кое-как, потому что впроголодь жили и его квартирные хозяева: лауреат Ленинской премии конструктор вооружения инженер Забудский и его супруга, заслуженная учительница республики.
— Так на чем мы остановились? — напомнил Славко Тарасович, выпив рюмку пунша.
— Приезжал немец из «тройки».
— Так вот. Оказывается, он не из какой-то там вшивой благотворительной организации. То была его крыша. На самом деле, он козырный туз — представляет Международный валютный фонд. Ну и, кроме того, увлекается военным бизнесом. Уломал нас, чтобы мы ему продали двадцать процентов акций патронного завода.
— А чем уламывал?
— Пообещал кредит. И, само собой, рынок. Видел в сауне армяшку?
— Казаряна?
— Именно. Это его человек. Через него мы торгуем с Чечней. Они нам — нефтедоллары, мы им — оружие. Да какое!