Уже который год деньги в Прикордонном добывают самовыносом: кто где работает, оттуда и несет. Но давно работы нет — выносят по инерции. По-прежнему из потушенных домен выковыривали огнеупорный кирпич. Из дальних стран за ним уже не приезжали, потому что и в сопредельных европейских странах стало ездить опасно. Зато зачастили прибалты: вчерашние братья России работали на Швецию. Доменную арматуру охотно брали поляки. Удивлялись прикордонцы: а как же через таможню? Прибалтийские гости отвечали уверенно, как бывало когда-то отвечали на зачетах по технике безопасности:
— Пусть это вас не колышет.
Но все, что творилось в больнице, все еще колыхало Рувима Туловича. В семь вечера он собрал медперсонал, объявил розыск пропавшего телевизора.
Одни говорили: будем обыскивать афганцев. Они там привыкли… Другие говорили, как бы защищая афганцев: там была война. Кругом чужие. У чужого брать сам бог велел.
— Не берут они у своих. Мы же их лечим.
— Верно, мы их лечим, — говорили третьи. — Своих грабить не будут.
— Тогда будем искать у чернобыльцев.
В этот вечер больных как не было. Даже не роздали им градусники: спрятали обратно в сейф. Афганцы темпераментно возмущались: нас, интернационалистов, обыскивают! Мудро себя вели чернобыльцы: коль кто-то что-то украл, не грех подозревать каждого. Все с ухмылкой переглядывались, когда санитары шарили под кроватями.
Были сочувствующие, в большинстве своем тяжелобольные:
— Никак Ивана Григорьевича обокрали? Славный старик.
Менее больные весело хихикали. Потрясал кулаками лишь один — Рувим Тулович.
— Всех вас к чертовой матери! Завтра же выписываю! — Библейские глаза хозяина больницы сверкали яростью. Кто-то из грамотных заметил, что, наверное, так себя вел и господь бог, когда разрушал Содом и Гоморру.
Рувим Тулович дрожащей рукой хватался за сердце. Его успокаивали сами больные. Это были коротко стриженные хлопцы, попавшие на больничную койку с ножевыми ранениями:
— И стоит вам, батя, из-за какого-то телека поднимать волну? Берегите нервы — увидите светлое будущее.
Уже в двенадцатом часу ночи, все еще хватаясь за левую сторону груди, Рувим Тулович вернулся в свой кабинет. Тяжело опустился в кресло. Голову стесняло запоздалое размышление: «Дурак я старый! Брат уговаривал: поедем, Рува, на землю обетованную, будем пить свежий апельсиновый сок… Он-то пьет, а я?..»
Рувим Тулович ведал о том, как там живется брату. Брата приняли в кибутцу. Дали койку и тумбочку и работу по силам. Скоро брату шестьдесят пять, выйдет на пенсию, получит свои тридцать два шекеля. На один шекель можно купить ведро апельсинового сока. «Ах, Мося, Мося, ты наверняка не прогадал… На земле обетованной, видимо, и старое дерево приживается».
Вспомнив о любимом напитке, Рувим Тулович сглотнул слюни: в вихре поиска телевизора он забыл поужинать.
В дверь постучали. Вошел больной из травматологического отделения. Этот семнадцатилетний парнишка три недели назад попал в аварию: гнал мотоцикл по обледенелому шоссе. Теперь шея в гипсе.
— Доктор, — сказал он. — Сделайте мне укольчик допинга, и я вам скажу, где элтэпешники спрятали телевизор.
— Вон! — вскричал Рувим Тулович и опять схватился за левую сторону груди.
— Тогда останетесь без телевизора.
— Где он?
— Сначала уколите.
От негодования Рувим Тулович заскрежетал зубами: эта сопля, полуфабрикат (так в городе называют рокеров), ему диктует свои условия. «Вышвырнуть мерзавца! А как же телевизор?» И тогда главврача накажет всесильный мэр: голову он, конечно, не оторвет, но не простит потери казенного имущества. Демократы, несомненно, покладистей коммунистов: если умно воруешь, сделают вид, что никакой крамолы. Уворовали по-современному, умно — никаких следов. Молодцы!
Это батько нынешнего мэра мог за серьезную провинность и на Колыму отправить, поближе к золоту. Слава богу, что Россия объявила себя свободной от Украины. По вине России Украина без Колымы осталась. Это вроде и неплохо. Но куда девать зэков? В зоне их кормить нечем, да и работы нет. Еще недавно они стояли за токарными станками, обтачивали корпуса артиллерийских снарядов. Тогда не хватало людей, а заказов было уйма.
Больной ждал. Рувим Тулович очутился перед трудным выбором: или нарушить клятву Гиппократа (в который раз!), или же лишиться телевизора.