«На ловца и зверь бежит,» — подумал Остап.
— Ты — серьезно?
— Трепаться не любим.
— Извини.
Остап взглянул на друга своей молодости большими черными навыкате глазами, и Миша узнал в них глаза Рувима Туловича, их Иван Григорьевич называл не иначе, как библейские.
— Миша, я всегда знал, что ты золотой хлопец. Это ваш пентюх мэр, вечный жених твоей тети, всем долдонит, что он хухель. Но если он хухель только в Прикордонном, то в наших краях, как говорят в Одессе, он еле-еле поц.
Миша обратил внимание на странную особенность своего товарища по футбольной команде: у него горе, а он еще пытается шутить. Наверно, у сугубо деловых людей эмоции всегда в наморднике, и потому сугубо деловые люди редко ошибаются. К таким людям, несомненно, относился и Остап Поперный, полковник внешней разведки израильской армии. Это Христя, его сестра, обыкновенная баба, вся зареванная, стояла убиваясь по родителям. Ей, конечно, было простительно, она без всяких чинов и званий, мать троих белокурых девчушек, девочки по внешности — польки, по крови — еврейки. Теперь и в Польше, как когда-то в Германии, обращают внимание на кровь.
За эти пять лет — с тех пор, как виделись в последний раз, — Остап раздобрел, раздался вширь, начал уже лысеть. В чертах его холеного лица не было ничего семитского, за исключением разве что черных навыкате глаз. Такие глаза у грузин, у басков. Миша недоумевал: и как это его высшие чиновники Израиля допустили к разведслужбе? О том, где служит Паперный-младший, Миша знал. Еще в тот его приезд Мишу предупредил полковник Ажипа, к тому времени уже бывший начальник Управления госбезопасности. Всех прикордонцев, куда б их не забрасывала судьба, Тарас Онуфриевич знал не хуже, чем иные родители знают своих детей.
Он поставил в известность майора Списа, чтоб тот при встрече с товарищем по футбольной команде не сказал ничего лишнего: не всякому офицеру известно, что профессиональный разведчик спрашивает, не задавая вопросов.
И тогда, и особенно теперь Остап Паперный вел себя как обыкновенный человек, у которого горе.
— Остапко, давай встретимся завтра?
— Завтра не смогу.
— Тогда сегодня.
— Где?
— Где мы всегда с тобой гоняли мяч.
— Добре. В шесть вечера у главного входа.
В сумерки Миша на своем «москвиче» подрулил к главному входу стадиона «Металлург». Остап уже его ждал.
По стадиону гулял сырой зябкий ветер. Кругом — ни души. Раньше стадион охраняли, но как растащили дерево, то есть деревянный забор и деревянные сиденья, охранять стало нечего, сторожей сократили. С некоторых пор стадион принадлежит всем и никому.
Жизнь разметала членов одной футбольной команды по разным странам, но осталось общее — чувство романтической молодости. Дружили и не разделяли себя по национальной принадлежности. В футбольной команде были и украинцы, и русские, и евреи. Никто никому не пакостил. Была взаимная выручка, было взаимное сочувствие. А это в мире на выживание, оказывается, так много значит! И сейчас на родном с детства заводском стадионе они ощущали себя по-прежнему друзьями.
— Я понимаю, Остапко, тебе важно знать, кто эти мерзавцы, — говорил Миша, несколько волнуясь. — Так вот, это местные сопливые киллеры. Оба они только что из Чечни. Там охотились на российских офицеров.
— Фамилии назовешь? — торопил Остап.
— Назову. Свитлычный и Рязанцев.
— Они умрут не от инфаркта. Я им подберу что-нибудь ощутимей.
— Оставь эту заботу нашим ребятам, — сказал Миша. — Пусть потренируются. Впереди еще столько подонков! Сам понимаешь, бандитский капитализм. — И уже с упреком: — А почему ты не спрашиваешь, кто их подослал?
— Догадываюсь.
— И все же?
— Кто-то из ваших предпринимателей.
— А мы считаем, «Экотерра». Есть у нас такая.
— Знаю. Она возложила на могилу самый пышный венок. Но с этой фирмой лучше не конфликтовать. Там восседают серьезные парни.
— Не восседают, а рыщут, — уточнил Миша.
Остап не возражал:
— Согласен. Что-то ищут. И вроде уже нашли.
— Есть доказательства?
— Да. По этой причине Киев на этот год лишился кредитов.
— За что?
— За неискренность. Янки — парни деловые. У них во всем принципиальная четкость: если бабу раздевают, то догола, если кого разоружают, то до последнего патрона. А тут Киев постарался утаить ядерные боеголовки.
Вчерашние друзья по футбольной команде прошли по стадиону еще один круг. Занесенное снегом футбольное поле манило предаться воспоминаниям. Но жестокая проза жизни требовала заниматься суровым делом.