— Пытаюсь понять, — говорил Остап, пряча уши в каракулевый воротник черной кожаной куртки, — зачем было убивать стариков?
Миша высказал далеко не бесспорное предположение:
— Рувим Тулович мог что-то знать об истинных целях «Экотерры».
— От кого?
— От тех, кто бывал с американцами в экспедициях. Один из них месяц назад попал в больницу с воспалением легких.
— Ты имеешь в виду Коваля, сына Григория Андреевича?
— Ты с ним знаком?
— Мой отец был знаком с Григорием Андреевичем, терапевтом. О том, что Иван Григорьевич скрывается в своем родном городе, я узнал только сегодня. И то лишь потому, что он лечился у моего отца. Ты с Иваном Григорьевичем, конечно, знаком?
— Я его, можно сказать, выкрал из больницы.
— Ему угрожала опасность?
— Да.
— Где он сейчас? Впрочем, можешь не говорить. Но коль он под твоей опекой, дам справку о Ковалях. Интересная семья. Ты о ней что-либо знаешь?
— Почти ничего.
— Я тоже ничего не знал. Пять лет назад, когда я здесь появился уже как гражданин Израиля, отец попросил меня разузнать, верны ли слухи, что терапевт Коваль был выслан в Сибирь. Оказалось, никто его не высылал. Григорий Андреевич Коваль и его жена перебрались на жительство к своему старшему сыну, летчику стратегической авиации. Года четыре спустя их сын погиб. Его сбили американцы над нейтральными водами Северной Атлантики. В отместку русские долго себя не заставили ждать: сбили их Б-52 тоже над нейтральными водами, южнее Шпицбергена. Что же касается их младшего сына, Ивана Григорьевича, то я предположил, что он где-то на Украине. Когда за человеком охотятся, он ищет убежище, как правило, у себя на родине.
Над стадионом плыли черные, словно тронутые копотью, тучи. Они плыли так низко, что ветви оголенных тополей в них растворялись, как в тумане. Стадион, лишенный деревянных заграждений, продувался леденящими сквозняками.
— Может, посидим в моем «москвиче»? — предложил Миша, поеживаясь от холода.
— Не стоит, — ответил Остап.
Его отказ Миша понял по-своему:
— У меня нет подслушивающей аппаратуры.
Остап сдержанно усмехнулся:
— Гениальный корифей коммунистов любил повторять древних: все подвергай сомнению. Так что, Миша, во всем сомневаться — моя профессия. Да и твоя тоже. Это киевские пентюхи до сих пор не подсчитали, сколько ты стоишь.
— А ваши — прикидывали? Ваших в нашем городе тоже немало.
— Что делали наши, я, наблюдая за тобой, не уточнял. Но, судя по информации, которой располагаю, могу сказать: до сих пор ты меня не продал. Хотя мы и встречались и толковали на щепетильные темы. А мог бы продать. Тому же Ажипе-старшему. Он еще жив?
— Жив, — ответил коротко, а про себя подумал: «Он давным-давно знает, чем ты, Остапко, на Украине занимаешься».
— Пусть старик живет, — сказал Остап, будто разрешая. — В своей профессии он был мастер. О нем ФБР выпустило книгу. Разумеется, для служебного пользования. Натаскивают контрразведчиков по методу Ажипы. Видишь, Миша, какие люда украшали наш город. К этой когорте я отношу и сыновей терапевта Коваля. А Ивану Григорьевичу передай, не называй только источник информации: относительно его ЦРУ землю роет. Роет по настоянию Пентагона.
— А при чем тут ЦРУ, Пентагон?
— Он, Миша, полковник американской армии. Кто-то ему помог бежать в родные края.
— Это — мякина?
— Думай, как хочешь, — продолжал Остап, вовсе не намереваясь провести майора, как молодого воробья, на мякине. — Наши московские хухели добыли доказательства, что американский полковник Джон Смит, он же Иван Григорьевич Коваль, человек из большого здания на Лубянке. И если бы его не «засветил» дружески настроенный к Соединенным Штатам член политбюро, он и сейчас бы работал, но уже на русскую разведку.
Сделали еще один круг но стадиону.
— Спасибо тебе, Остапко.
— Услуга за услугу.
— Тебя домой не подбросить?
— Я пешочком… Соскучился по городу… Какая там земля ни обетованная, а родина моя — здесь.
Прощаясь, товарищи по футбольной команде крепко пожали друг руки. Не заметили, как наступила ночь. Не дома, а черные глыбы. Только кое-где в окнах огоньки от стеариновых свечей: заводской район опять обесточили.
— Хорошие люди жили в нашем городе, — повторил Остап, как бы давая понять, что хороших людей следует хорошо оберегать.
— И живут, — с некоторой долей обиды уточнил Миша.