И за все эти годы — ни единой осечки. Воистину прав мудрец, изрекший: враг не может предать, предают свои.
Эдварду делать военную карьеру было в тысячу раз проще: отец — известный психиатр и микробиолог, дед — Питер Кларк — бессменный сенатор, с президентами на дружеской ноге. Какая тут могла быть преграда!
Эдвард не карабкался — он взлетал. И вот он — пастырь украинского стада. Стадо, судя по телеохвату, — чуть ли не в три миллиона душ.
Неужели он оставил военную карьеру? Сам собой напрашивался вывод: коль где-то в колонии проповедник, значит, уже не капеллан.
Иван Григорьевич ждал встречи с сыном, как никогда раньше и как никогда раньше, тосковал по семье, которой уже не было.
Здесь, на Украине, Эдвард появился, как из космоса появляется комета: комета медленно приближается, вырастая на глазах, невольно сея в душах семена ужаса: что случится при встрече? Утешало то, что в отличие от кометы на земле встретятся живые люди и не просто живые…
То, чем занимается сын, было отцу не по душе, но с ходу, не разобравшись, он не мог его осудить, как и сын не имел оснований осуждать отца за его работу в пользу иностранной державы, которая даже не с семнадцатого года, а с семнадцатого века не позволяет Соединенным Штатам Америки безнаказанно разбойничать.
Кем теперь Эдвард считает своего отца — другом или недругом? Встречи с сыном Иван Григорьевич ждал и опасался.
Зазвонил долго молчавший телефон. Трубку взяла Анастасия Карповна, оторвавшись от кухонных дел. Сразу же, как Иван Григорьевич здесь поселился, договорились: он ни при каких обстоятельствах к телефону не подходит.
Пока обстановка не менялась, время шло медленно. Иван Григорьевич находил себе простенькую работу: штудировал газету «Бсесвiтня Сiч», по заметкам и объявлениям уяснял, чем живет город, каких и куда специалистов приглашают на работу.
— Я слушаю, — сказала в трубку Анастасия Карповна.
Никто не отзывался, но в трубке были слышны шорохи, значат, линия действовала, значит, город жил, и люди не только пили водку и тащили, что плохо лежало, но и трудились: из окна было видно, как маневровый паровоз толкал с горки чем-то груженные вагоны. Из трубы паровоза валил густой черный дым: топили полусгнившими шпалами. Железная дорога, чтоб не умереть окончательно, возвращалась к транспорту, который уже полвека стоял в тупике на паровозном кладбище. Город, вопреки обстоятельствам, умирать не хотел.
— Я слушаю, — повторила Анастасия Карповна. Трубка по-прежнему молчала, Анастасия Карповна, вытерев о фартук влажные руки, замерла в напряженном ожидании. Откуда звонок? Мысль была одна: а вдруг это Миша?
— Я слушаю.
Наконец кто-то немолодым пропойным голосом обозвался:
— Куда дели Коську?
Опять длинная пауза.
— Какого Коську? Не бросайте трубку. Говорите внятно.
— Коська вам ставил «жучок».
— Какой «жучок»?
— «Какой», «какой», — раздалось раздраженно в трубке. — Где Коська? Если убили, вам будет смерть. — И незнакомец положил трубку.
— Угрожали? — спросил Иван Григорьевич.
— Вроде бы. — Анастасия Карповна, побледневшая, напряженная, присела к нему на диван.
— Речь о каком-то Коське? Не его ли отвезли в кочегарку?
— Может, и его, — согласилась она и предостерегла: — Теперь тебе, Ваня, нельзя на улицу.