Хорошо, что Саша и Миша их оставили одних и что по-английски они не понимают, ни за что не поверили бы, что это тот самый проповедник, который каждый вечер кротко здоровается с телеэкрана, желая украинцам добра и процветания.
Ивану Григорьевичу уже не верилось, что он разговаривает с родным сыном. Перед ним сидел крупный, упитанный, уверенный в себе надменный янки — будущий хозяин планеты… И все же это был сын.
— Что нового в Центре?
— Где ты работал?
— Да, конечно. Как трудятся мои коллеги?
Об этом он не мог не спросить. Он был уверен, что адское оружие, несмотря на объявленную победу в холодной войне, наверняка получит новый импульс. И сын благодаря личному знакомству встречается с его бывшими коллегами. Да и дед-сенатор не молчал, с внуком мог делиться своими мыслями.
Эдвард оглянулся на дверь. Затем достал записную книжку, написал на листочке: «Наш разговор фиксируют?» На том же листочке Иван Григорьевич черкнул: «Сомневаюсь». И снова Эдвард: «Можно выйти из бункера?»— «Можно».
— Я хочу на воздух, — громко произнес Эдвард.
Иван Григорьевич открыл дверь, увидел Мишу, сидевшего на катафалке:
— Мы прогуляемся.
— Может, сначала чайку?
— Потом.
— Времени у нас полчаса, — предупредил Миша. — Нашим друзьям мы передадим его ровно в пять.
Саша вывел их из морга. В отдалении за оголенными деревьями смутно просматривались корпуса больницы. Туда вела темная аллея, в ее конце видна была какая-то статуя, как затем оказалось, — казак. Он был почему-то с веслом. Поглядев на небо, затянутое дымкой, Саша вернулся в морг.
Глава 29
На широкой пустынной аллее они остались одни. И тут Эдуард обнял отца.
— Прости… Все так неожиданно. Наша встреча, да еще в морге вызвала у меня шок.
— Я так и понял, — обрадовался Иван Григорьевич переменой в настроении сына.
— Ты спрашиваешь, — говорил Эдуард, продолжая разговор, начатый в морге. — как отнесся к твоему исчезновению дедушка? Да, пожалуй, никак. Его опечалило, что ты оказался русским шпионом. Но и он же тебе благодарен, что ты искренне любил нашу маму, а его дочь. И он знал, что и она тебя любила. Кстати, перед смертью она просила передать, если мы тебя увидим живым, она и на том свете будет с тобой. В последнее время она часто говорила со мной о загробной жизни. Она верила, что ты вернешься в Америку и вы будете беседовать о загробном устройстве души, и ваши души будут вместе, будут нас оберегать на этом свете, то есть меня и Артура, и дедушка тебя простит…
— Дедушка? — удивился Иван Григорьевич. — Он же сенатор! Он заверил всех американцев, что посадит меня на электрический стул, — напомнил Иван Григорьевич и жестко усмехнулся: — Так что в Америку дорога мне заказана. А родина моя — Украина.
— Разве ты родился не в штате Иллинойс? — изумился Эдвард. — Сколько раз мы туда ездили в детстве! Мама нас подводила к старому ветвистому дереву, на котором к осени вызревают маленькие красные яблочки. Говорила: «В детстве на эту яблоню ваш отец любил залезать и лакомиться кисло-сладкими плодами». Разве этого не было?
— Было… Только не на ферме Смитов. Такое дерево росло в Прикордонном. Это отсюда в нескольких часах езды.
— Я там был, — признался Эдвард. — На открытии костела. Жуткое место. Город военной промышленности. Этот город обречен. Знаешь, как его у нас называют? Город динозавров. Его жители в числе первых в России подлежат вымиранию. Не тебе объяснять, как это будет сделано.
— Но людей еще можно спасти!
— Вряд ли… Лаборатория, о которой тебе известно, уже выпускает «Эпсилон».
«Опоздал!» — новость оглушила Ивана Григорьевича, он рассчитывал, что после испытания препарата «Эпсилон-пять» пройдет три-четыре года. В Исследовательском центре Пентагона препарат обкатывали чуть ли не десять лет. Испытывали на женщинах. Тогда еще шла война во Вьетнаме, и оттуда для опытов в Штаты тайно вывозили молодых вьетнамок. В Соединенных Штатах их принудительно оплодотворяли, вводили в организм препарат «Эпсилон-один», токами крови препарат поступал в яйцеклетку и ее деформировал. Препарат оказался малоэффективным: умственно отсталым рождался только каждый пятый ребенок. Более совершенный препарат — «Эпсилон-два» — испытывали на молодых сомалийках. «Эпсилон-три» применяли к турчанкам. «Эпсилон-четыре» вводили мексиканкам.
Материал для опытов приобретать было относительно легко. Во Вьетнаме помогала война, в Сомали — голод, в Турции исчезновение женщин списывали на курдов, в Мексике — на партизан.