Пока на крыльце гость и хозяйка перебрасывались словами, Иван Григорьевич раздумывал: ехать или не ехать? Решил: он едет, благо есть о чем потолковать.
Уже по дороге Витя спросил:
— Вас никто не обижает?
— В смысле разбоя?
— Ну да.
— После того раза…
— Это когда вас раздели, а потом вам же предложили купить у них ваши колеса?
— То есть ботинки? Хлопцы потом извинились.
— Еще бы! Там постарались гвардейцы Мишки Списа, — признался Витя Кувалда. — Моей, конечно, тут заслуги нет. Мы с Союзом офицеров конкурирующие организации, но в смысле порядочности стоим на одной платформе: не позволяем обижать уважаемых людей города.
Он помолчал. Ровно работал двигатель. За ветровым стеклом, наплывая, мелькали пирамидальные тополя. Облепленные снегом, они, казалось, тоже принарядились к встрече Нового года. В этих местах до сих пор еще за неимением хвои наряжают молодой тополек или молодую акацию и говорят детям: это — елка.
Витя Кувалда опять заговорил, продолжая мысль:
— Наши с Мишкой цели, к моему огорчению, диаметрально противоположны. Я за всеобщую частную собственность, он — за общественную. Он считает, что от частной собственности — все пакости. Хлопец он толковый, но закомплексован. Без частной нельзя, тогда нет хозяина.
— Но раньше-то был? При советской власти?
— При той власти, Иван Григорьевич, я был никем, потому что не было персональной инициативы: все для всех. А когда один берет, что можно взять, от каждого, тут уже нужна голова и очень большие телодвижения. Лично я люблю телодвижения, особенно рисковые, они наполняют жизнь содержанием. Мой татко, как напьется, кричит: «Только трудовыми мозолями строится благополучие!» А я ему: «Татко, только грошиками. Пока ты их не отнял у другого, ты — никто». При той власти я хотел себя утвердить, но меня ставили на место.
— То есть?
— Сажали.
— И отец с вашей позицией тоже не был согласен?
— Он же зациклен на этой самой социальной справедливости. Хотя ни он, ни я толком так и не знаем, что это такое и с чем ее едят.
— В школе небось объясняли?
— В школе? — Витя сделал удивленное лицо. — Когда это было? Уже в ИТК я кончил семь классов. Но там лишь по-настоящему штудируют статьи УК, а все остальное — проходят.
— Значит, вы — юрист?
— Вам уже доложили?
— Сам догадался. Бизнесмен должен быть юристом, иначе он разорится. А вы не разоряетесь. Даже наоборот…
— Спасибо! Вы первый, кто назвал меня бизнесменом. А то все рэкетир да рэкетир… А диплом юриста у меня есть. И стоит недорого. Я вам любого юриста заткну за пояс, — похвастался Витя. — Я вам любую статью УК как стихи…
— Чтоб как стихи, на это требуется время.
— У меня оно было. Семь лет…
Лесть Ивану Григорьевичу удалась. Обезображенное пунцовым шрамом лицо рэкетира светилось, будто он получил орден, которого долго добивался.
«Не лишен самолюбия», — подумал о нем Иван Григорьевич, прикидывая, чем тот может ему помочь: несомненно, у него есть люди, которых он устраивает в инофирмы. Все бизнесмены изучают своих конкурентов изнутри, и вполне вероятно, что их люди натыкаются на лаборатории, деятельность которых, как любил говаривать наставник разведчика Коваля, покрыта мраком неизвестности.
— Извините, — сказал Иван Григорьевич после обоюдной паузы. — Я знаю ваше имя, но у вас, как я понимаю, есть и отчество.
— Есть, — отозвался Витя. — По паспорту я Юрий Алексеевич. А Витя Кувалда — мое прозвище. В детстве меня дразнили «Фитей», но слышалось, как «Витя». Да «Витя» и понятней.
— А «Юрий Алексеевич» приятно для слуха, — опять польстил Иван Григорьевич.
— Так то оно так… — то ли согласился, то ли возразил словоохотливый собеседник, но, похоже, что возразил: — Был один человек, которого знал весь мир. Пусть он один и остается. Конечно, мне с моим именем-отчеством повезло. А вот моему поделънику… Дураки-родители, вернее, дурак-родитель по имени Павел, присобачили в метрику сыну: «Лаврентий». Попал я с Лаврентием в одну камеру. Как выносить парашу, вся камера хором: «Понесет Лаврентий Павлович». И носил. Сокамерникам какое-никакое, а развлечение. — И, помолчав, уже подъезжая к уолл-стритовским дачам (на горизонте тускло отсвечивала свинцовая гладь застывшего Днепра), сказал:
— Называйте меня, как вам хочется, как вам нравится. Лучше по имени: я вам в сыновья гожусь… У меня, Иван Григорьевич, глаз — ватерпас. Когда я вас увидел впервые, сразу определил, что вы человек военный и не иначе как из дальнего забугорья.