Сколько раз с видом пошлой самоуверенности мы отказываем своим близким, своим дорогим в невинных знаках внимания, в пустяках и еще испытываем при этом какое-то мерзкое удовлетворение. Сколько наносим неосторожных комариных уколов, а ведь один из них может быть смертельным.
Почему так получалось, что, любя, я почти всегда испытывал чувство какой-то странной неприязни к любимому предмету? Терзал и мучил, сжимая губы от слюнявой жалости только к самому себе. И я ли один такой?
Не цветы ведь у меня выпрашивала Наташа, с ними так неудобно болтаться по улицам, перекладывая букетик из руки в руку. Она надеялась в чем-то удостовериться, чем-то себя утешить. И я, конечно, чувствовал это, и отказал не раздумывая. Почему?.. Ответ слишком унизителен, чтобы я искренне хотел его услышать, хотя бы и от себя самого...
А что стоит сейчас, сию минуту снять трубку, заказать Москву и поговорить с ней. Вдруг она страдает, места себе не находит. Вдруг любит меня и мечется по квартире, ослепнув от тоски. Вдруг... Нет, я не звоню ей, потому что дико боюсь убедиться в обратном, услышать ее ничуть не встревоженный голос. Пусть, пусть она помучается, пусть сердце ее разорвется, советует мне змей гордости (или подлости?), зато я благополучен, зато неведение о ней для меня спасительно. Я, я - главное сохранить в неприкосновенности то, что есть "я", не расплескать и не разбить этот крохотный сосудик. И тут уж все средства хороши, ибо ты сам себе и прокурор и защитник.
Все-таки несколько раз я тянулся к телефону, как жаждущий к кувшину - и пить хочется нестерпимо, и неизвестно, не яд ли там налит доброжелателями.
Давненько не был я сам себе так противен, не ощущал давненько так мощно своей зависимости от другого человека, от постороннего, в сущности, существования.
И когда телефон неожиданно вздыбился резким звонком, я вздрогнул от радости. Кто-то добрый милостиво протягивал мне отвлекающую игрушку.
Шурочка звонила, Шурочка, взбалмошный дружочек.
Она долго дышала в трубку молча.
- Гражданка Порецкая, это вы? - спросил я наверняка. Кто еще мог в этом городе дышать мне в трубку? Не директор же.
- Извините, Виктор Андреевич... вы ушли, даже не попрощались Я подумала, может быть...
- Ты правильно подумала. Но нам следует соблюдать строжайшую конспирацию.
Она не знала толком, зачем звонит, а позвонить ей хотелось.
- Вы что делаете, Виктор Андреевич? - опросила Шурочка после паузы, потраченной на осмысление ситуации. Нескромный вопросец, надо заметить.
- Ничего особенного. Принял микстуру, а теперь прогреваю поясницу.
- У вас что-нибудь болит? - Когда юное создание задает подобный вопрос, то так и кажется, что тебя подозревают в осквернении святынь.
- Особенно ничего не болит, Шурочка. Привычная хроническая ломота во всем теле. По-научному - старческий маразм.
- Маразм - это, кажется, когда с головой...
- С головой - уже последняя стадия. У меня первичные проявления.
Еще пауза, еще вдох и выдох, и - бултых!
- А хотите, я покажу вам город?
- Я его уже видел утром.
Самолюбие современных девиц (я сужу по Москве)
устроено наподобие резинового коврика: если на него наступаешь - он пружинит, и только. Никаких следов. Шурочку я не хотел обидеть.
"Зачем ты дразнишь меня, - подумал я. - Ты что - слепая, не видишь, что нельзя?
Я не нуждаюсь в том, что ты могла бы мне дать. И уж тем более ничего не могу предложить взамен".
Все это я подумал после того, как она звонко пропела "до свидания", и после того, как я шаловливо кукарекнул "пока!". Настроение мое стало таким, что пойти бы в ванную, напустить воды и нырнуть, не раздеваясь, на дно. Грязь какая-то из меня истекала, я обонял ее запах в гостиничном номере. Тошно, скверно, подло...
В коридоре я столкнулся с горничной, которая сопровождала администратора Буренкова во время утреннего обыска. Лицо смущенное, растерянное, пальчиками теребит фартук.
- Вы простите за утрешнее... Я ведь не сама, я по службе. Он чего прикажет, то и делаем.
- Почему вы так волнуетесь?
- Ну как же... Вы жаловаться станете, - она раскраснелась, как девочка. - И так на меня уж была недавно жалоба. Он зуб на меня имеет... Коварный он.
Я успокоил, как мог, испуганную женщину.
- На меня он тоже зуб имеет. Как бы ему этот зуб не обломали.
- Что вы, что вы, - женщина замахала руками, отпустив передник. - У него такие знакомые везде.
Ему все сходит... Значит, вы не будете на меня жаловаться? Правда, не будете? Хотите, я вам белье перестелю?
- Он вам велел за мной приглядывать? - спросил я.
- Велел, велел. Не сама же я... На меня хорошие постояльцы никогда не в обиде.
- Не беспокойтесь, я жаловаться не буду. И его не бойтесь. У него все-таки одна голова, не две.
Я протянул ей рубль, но она не взяла - нет, пет, что вы...
Проглотив, почти не пережевывая, две сморщенные бледгые сосиски в буфете, я вернулся в номер. Выкурил сигарет) у открытого окна и лег спать. Я так измотался, что. казалось, прикоснуться щекой к подушке и - айда! Не тут-то было. Мутная пелена полубодрствования заложила уши. Наверное, наступила та стадия усталости, когда организму труднее всего переход из одного состояния в другое Мне чудилось, будто ктото ходит по коридору, пытается открыть дверь. Я слышал невнятные голоса, смех, звуки музыки. Сознание тревожно вытягивало свои щупальца на каждый раздражитель. На меня покушались демоны замкнутого пространства.
"Наталья, - думал я. - Наталья свет Олеговна! Какое счастье, что ты есть где-то там, что смеешься, спотыкаешься, злишься, морщишь брови, лечишь своих симулянтов. Я приеду, и ты дашь мне больничный по блату, а?"
22 июля. Суббота
Я еще не успел побриться, когда постучал и вошел шофер. Вошел и тухнул, как выхлопная труба:
- Вы Семенов, что ли? Тогда поехали.
Внизу, в вестибюле, на обычном своем месте, откуда видно сразу и лестницу, и входную дверь, и газетный киоск, дежурил администратор Буренков. Его нижняя губа при моем появлении зависла на подбородок наподобие окурка сигары Мы официально поздоровались, и я доложил Буренкову, что жалоба на него написана, но еще не отправлена, и с довольным видом похлопал себя по карману штанов. Он улыбнулся в ответ, при этом губа его запрыгала, точно он передними зубками раз/ковал орешек.