Что общего, казалось мне, у Наянова с этим молодым педантом, этаким чистюлей-отличником, жестковатым и заносчивым? А Наянов уже знал, что жестковатость эта — издержки ранней самостоятельности; что чистюля-отличник, с десяти лет оставшись без родителей, стал юнгой, воспитанником военных моряков. «Отцы» быстро смекнули, что мыть на камбузе посуду — не дело для мальца, и списали огорченного парнишку на берег, в училище. В результате у тридцатитрехлетнего Реслакина двадцатилетний морской стаж. В двадцать пять он получил диплом капитана дальнего плавания. Словом, Наянов сумел разглядеть в розоволицем педанте и спорщике крепкий ум, жадное упорство в овладении морской наукой и редкое хладнокровие. Однажды надо было провести необычный эксперимент — испытать новое речное судно при десятибалльном шторме. В моряки-испытатели Наянов предложил Реслакина, и тот не подвел. Два года назад Реслакин провел маленький рефрижератор из Владивостока в Архангельск за одну навигацию, попал в Беринговом проливе в опаснейший переплет, но с честью вышел из пикового положения и судно спас. Наянов понял и оценил в нем стойкость и упорство.
Истекала третья неделя перегона, и караван вот уже несколько дней укрывался от шторма в бухте Норд пустынного острова Тыртова. Наянов выглядел в эти дни невеселым и озабоченным, часто вызывал к себе синоптика Валю Крысанову, требовал анализ погоды. Впереди оставался самый трудный участок пути — пролив Вилькицкого. Помедлишь — коварный пролив закроется ползущим с севера льдом. Недаром слева по ходу каравана мы уже видели в небе над горизонтом мутно-белый граненый отсвет ледяных полей… Но выходить в шторм — для наших судов опасно, нельзя. Мы с Валей жили в одной каюте, я слышала, как по ночам она вздыхала, одевалась, поднималась в рубку. Молодой инженер, впервые попавший в морские условия, Валя тяжело переносила бремя самостоятельности. Наконец решилась, дала «добро» на выход, и — неудача: закачало так, что после четырех часов следования курсом на Тикси пришлось все же возвращаться обратно.
Наянов потемнел, как туча, но ни словом не упрекнул Валю и на людях неизменно хвалил ее, а наедине — подбадривал и со второй попытки момент выхода в море был выбран удачно. Шторм настиг нас уже у самой бухты Тикси.
Эта его способность притягивать к себе людей еще раз поразила меня уже в Тикси, в аэропорту. Достаточно ему было назвать себя, а его имя очень популярно на Севере — улыбнуться, и человек становился другом добродушного великана в распахнутом кожане, из-под которого поблескивала лауреатская медаль. Впрочем, наш требовательный начальник оказался очень терпимым и неприхотливым пассажиром. Мест в аэропортовской гостинице всем не досталось, и нас на четверо суток приютил в красном уголке парнишка-радиотехник. Он молча принес откуда-то раскладушки и матрацы, даже приволок чемодан с картошкой и электроплитку. Наянову раскладушки не хватило, на него ушло… двенадцать стульев.
На пятый день туман рассеялся, солнце блекло засветилось за облаками, а потом ударило отвесно, и с борта ИЛ-18 нам в последний раз открылось невероятное розовое море в терракотовых берегах. Казалось, Север решил порадовать нас на прощанье самыми необыденными своими красками.
Наянов сидел, задумавшись. О чем он думал? О Москве, о встрече с семьей? Об оставшихся на зимовку людях, которым льды преградили дорогу на Амур? Или вспоминал о том, как гудел, провожая его, весь тиксинский порт, как океанские громады, и среди них знаменитая «Кооперация», почтительно чествовали проводчика малых речных собратьев, дерзнувших плыть труднейшей морской трассой. Гудели и пришедшие с Лены «свои» — белый пассажирский теплоход, похожий на «Марию Ульянову», отплававший уже четыре речные навигации, и буксир чехословацкой постройки, пригнанный сюда экспедицией два года назад. «Своих» на сибирских реках ходит уже несколько тысяч.
Многие переименованы: скромную марку предприятия сменила на борту фамилия героя или ученого. Когда-нибудь, подумалось мне, вспыхнет золотом на крутом борту и имя капитана Наянова, потому что таким, как он, суждено непременно превращаться в пароходы, строчки и другие долгие дела.
В центре Зарядья, этого московского «сити», есть еще такие дома-лабиринты, доставшиеся нам в наследство от старой торговорядной столицы, дома, где нынче мирно соседствуют под одной крышей юридическая консультация с «Союзтарой», и мастерская, поднимающая петли на дамских чулках, с «Главнефтеразведкой». За четверть часа до девяти тесны становятся бесконечные галереи, лестницы и лестнички, ходы-переходы — спешит на службу деловой люд. Наянов и тут отличен от других, хотя бы тем, что движется внушительно, не спеша. Не спеша поднимается по узкой лестнице, проходит довольно унылым коридором в уютный маленький кабинет, где дремлет на подоконнике герань, а на столе ждут приготовленные секретарем Галиной Ивановной «исходящие» на подпись. Наянов садится за стол, надевает на нос большие очки. И тут же звонит телефон. И не перестает звонить, пока за окном не догорают последним золотом москворецкие купола.