Охота — труд. Труд тяжелый, часто опасный. И, как всякий труд, он — честен. Не понимаю, не принимаю охоту — развлечение, жестокую забаву!
Вездеход наш, смердя выхлопом, ползет на запад. Мои спутники смущенно молчат, заговаривают и опять замолкают. На губах у водителя Володи неловкая улыбка. Вспоминаю разговор с Мишей Дегтяревым о вездеходе. Да, рации охотникам нужны, необходимы. А вездеходы? Не знаю.
…В вечерней сумятице московских улиц (особенно, когда навстречу бегут девчата в модных отороченных песцом капюшонах) мне так и видятся они, стоящие на пороге «избы Дегтяревых» у самой кромки Ледовитого океана, — Михаил в своем лохматом малахае и Зина в городском пальтишке с цигейковым воротником.
Сережку из-за наждачного ветра оставили во внутреннем дворе, где он в новой шубке и зеленых фетровых валенках выводит спирали на своем трехколесном велосипеде, а снаружи над размытыми, курящимися поземкой очертаниями земли стояло чистое бледно-синее небо с четкой архитектурой облаков.
Тундра уходила в полярную ночь. Теперь только окна избы Дегтяревых будут светиться до нескорого рассвета и поскрипывать будет близкая земная ось.
Растрата
Проторговалась Валя Фомина, школьная буфетчица. С сентября по декабрь благополучно продавала ребятам печенье и конфеты, носила из совхозной столовой бачки с горячим. А накануне нового года пришла ревизия и обнаружила у Фоминой недостачу.
Растратчицу жалели: куда она теперь, в школе-то свои детишки хоть на глазах. Находились и трезвые головы — пустили, мол, зайца в капусту; перебирали на память последние Валькины обновы: видное стеганое пальто из красной болоньи, золотое кольцо, сама будто хвасталась, — за сорок пять рублей.
В Подгощах Фомины недавно, переехали прошлой весной. Поставили на задах аккуратный домик в два окошка. Обращенная к деревне стена выкрашена в небесно-голубой цвет. Зимой окна занавешены изнутри. Зато, говорят, в теплое время рамы настежь, и по всей улице слышно, как у Фоминых крутят радиолу.
Идет мимо местный парень, завидует: хороши у Фоминых пластинки, новинки эстрады. Идет директор средней школы Виталий Геннадьевич, радуется: весело, дружно живут Фомины. Идет кладовщица Капитолина Васильевна, Фоминым родня, хмурится: говорила, покупайте стиральную машину, а они польстились на музыку. Идет Евгения Соломина, соседская дочь, библиотекарь из Новгорода. Сворачивает к дому, видит разбросанные дрова, обкусанные топором поленья — рубил кто-то неумелой рукой.
Судить Валентину не стали. В пятницу после ревизии вызвал ее к себе директор совхоза и велел идти думать до понедельника. В понедельник она явилась в контору и сказала, что будет платить недостачу из своей зарплаты. Собственноручное ее заявление было подшито в папку «исполнительные акты». Так и договорились.
И не было бы, конечно, тревожного письма в редакцию, если бы не одно чрезвычайное обстоятельство, о котором в селе не то чтобы умалчивают, но пригляделись, привыкли, хоть сейчас даже в голове не укладывается, как это можно было привыкнуть? В доме за голубым фасадом жили четверо детей, старшей из которых, Вале — она-то и растратчица! — к моменту ревизии было пятнадцать лет. Остальные школьники: Коля в седьмом, Таня и Вера — в четвертом. Отец их, совхозный рабочий, умер три года назад, мать с тех пор все болела, в прошлом году в феврале и ее не стало. Старший брат Василий уехал учиться на курсы шоферов от райвоенкомата.
Собирались в свое время отправить всех четверых в школу-интернат, но родственники уговорили оставить под отцовской крышей; только перевезли дом на центральную усадьбу. Нынешняя глава семьи, Валя, в прошлом году окончила восемь классов, на другой день после выпускного бала попросилась на сенокос. Все лето ходила в поле, скопила деньги на то самое пальто из красной болоньи. А осенью вновь встретилась с соученицами в своей школе: подружки сели за парты в 9-м классе. Валя начала торговать в буфете, куда ее пристроили — и сама-де в тепле, и младшие на глазах. Так и жили. Пока не случилась беда.
— Ну как ты думаешь, Валя, — спрашиваю я, — куда все-таки могли деться эти триста рублей?
— Триста пятьдесят один рубль двадцать девять копеек, — поправляет Валя и впервые взглядывает на меня.