Позже ее прямого начальника, главного инженера управления, спросят: входило ли непосредственное руководство строительством в обязанности Щербины? «Не входило». В силу каких обстоятельств она его возглавила? «Я считаю, исключительно в силу характера». Эта ее черта упомянута даже в одной официальной характеристике — «в силу чрезмерного стремления к самостоятельности часто работу других сотрудников выполняет лично». Улавливаете некий отрицательный оттенок? А в других документах и вовсе криминал: «Пользуясь бесконтрольностью со стороны начальника управления и главного инженера, сосредоточила в своих руках роль подрядчика, заказчика, прораба и мастера».
Любой стройке необходим учет. Кто-то должен считать, обмерять, нормировать. А как учесть необычный труд ребят? На что закрывать наряд, если стены два месяца лежат на земле и встают за несколько часов? Как считать время, если рабочий день начинается и кончается с солнцем, а солнце в эту пору в Арктике круглые сутки не сходит с неба? Впрочем, в спешке, в горячке все это казалось не главным, не существенным. Щербина была спокойна: она действовала в рамках договора.
Еще в июле она поручила своей подчиненной по ОКСу составить примерный перечень работ на определенную в договоре сумму, как бы единый большой наряд, от которого, по мере готовности дома, можно было бы «процентовать» людям заработок. И создалась ситуация, о которой в приказе по управлению сказано: «Учетно-строительная документация не велась, т. к. Щербина Л. Д. одна не в состоянии была это выполнить, а руководство РСЦ (Архангельский А. Н.) самоустранилось».
Между тем для Людмилы наступили трудные дни. Надо монтировать крышу, но все до единого краны заняты в порту. Отряд простаивал. У многих ребят кончились отпуска и каникулы, таяли летние дни, а с ними и энтузиазм. И киевляне решили: всем уезжать. В ночь с 8-го на 9-е Людмила привела на стройку кран, но никого уже не застала. До утра ревела. Утром сочинила письмо в Киев. В конце приписала о деньгах. Осталось, мол, немного работы и тринадцать тысяч рублей. Возвращайтесь, доделайте и получите свое. Тогда она всех их презирала.
Наконец в октябре приехал Прокопенко с бригадой из трех человек. Из теплого киевского бабьего лета в стужу, когда вымерзает вся влага в воздухе и клубится сухим кристаллическим туманом. Сначала казалось, что работать невозможно. Потом огляделись: а как же другие?
Летом Тикси — райцентр как райцентр — с его учреждениями и стройками, с междугородным телефоном, комбинатом бытового обслуживания, с кафе «Лакомкой», с «Фрегатом» — клубом молодых гидрографов и детской музыкальной школой, с изящной установкой дальней телевизионной связи «Орбита», хорошо видной в створе любой улицы.
Зимой поселок старше, суровее. Дома заметно обглоданы непогодой. С северной стороны здания до крыш привалены плотными, как бетон, сугробами, с южной, тундровой, — оголены, открыты ветрам. Заборов Тикси избегает — их сносит пургой.
На цепочке из трех звеньев удерживается жизнь Тикси зимой: электричество, вода, тепло. Оборвись любое — и жизнь в поселке замрет. И каждое звено — на тоненькой ниточке: ниточка водопровода бежит по сопкам, не в земле, нет, а по земле, в деревянном коробе, пять километров от озера Мелкого до поселка, и еще по поселку к домам, кранам, котельным, теплицам. Ниточка (тоже в коробах) укутанного, упакованного, обшитого досками теплопровода, без защиты человека бесконечно слабого перед морозами и ветрами семьдесят второй широты. Не ниточка — совсем уж бесплотная паутинка линии электропередачи, сжимаемая морозом и растягиваемая ветром. Ветром здесь зовут то, что в других местах считается ураганом, а заседания пурговой комиссии поссовета, решающего вопросы снабжения молоком детсада или работы «скорой помощи», напоминают порой оперативки боевого штаба.
Продолжение улиц — суда. Двадцать семь морских судов отдыхают в бухте Тикси до следующей навигации. Отдыхают корабли, но не их команды. Едва в октябре замерзает море, команды — капитаны, боцманы, механики, матросы — спускаются на лед с бензопилами и кайлами и становятся выморозчиками. А именно: дождавшись, когда лед в заливе достигнет метровой толщины, люди пилят его вокруг судна на квадраты и осторожно выбирают кайлами первый слой. Снял слой сантиметров тридцать и жди. Лед нарастает снизу и с боков (в разрезе это, наверное, похоже на ванну), а сверху, вокруг судна, остается полая майна, пересеченная в нескольких местах нетронутыми перемычками; на них-то в свой срок, по мере углубления майны, как на ледяных стапелях повисает громадина какого-нибудь морского танкера или сухогруза, обнажившего часть корпуса ниже ватерлинии в шрамах и выбоинах трудной арктической навигации. Зеленоватые прозрачные ступени ведут под киль, там, спустившись на три с лишним метра «под воду», устроившись как в обыкновенном цехе, работает сварщик со щитком, торопясь успеть до весны, до оттепели.