— Скворцы? Не знаю, — рассеянно говорит Анна Павловна, — по-моему, не прилетают. За двадцать шесть лет, что живу на Жижгине, не видела ни одного скворца. Может, он видел, раз прибивал… Целая жизнь прожита. Был он и мальчиком-годовиком у соловецких монахов. Красноармейцем. Парторгом на Жижгине. Здесь многое его руками сделано.
И опять повторяет:
— Целая жизнь…
Наутро оставив внучку в яслях, Анна Павловна заходит за письмами и газетами. Открылась навигация, значит, почта будет приходить чаще. А то зимой однажды ей вручили сразу сорок семь номеров «Советской России». Сегодня ей было письмо от сестры и «Книга — почтой» прислала заказанные военные мемуары.
Дома Анна Павловна сразу же развернула письмо. Старшая сестра Мария последние годы учительствовала в Онеге и теперь тоже на пенсии. Она писала: «Спасибо тебе, Анюта, за письмо и за заботу о моем здоровье. Ты, родная, много мне лет жить не желай, так как это ни к чему, да и толку мало. Я теперь приношу только хлопоты и заботы, а пользу своей Родине, родным и знакомым не приношу, зачем же жить? А жить, чтобы есть и пить, бесполезно и стыдно…» Анна Павловна улыбнулась и утерла слезу. Вся сестра в этих строчках. Мало ли поработала на своем веку, заслужила ордена Ленина и «Знак Почета», по всему беломорскому побережью, да нет, по всей стране ее ученики, а все та же, что и в молодые годы, неудовлетворенность собой.
Сестры дружили с детства, всегда поддерживали друг друга, а приходилось им нередко очень туго. Отец, священник и учитель в Нижмозере, умер рано, оставил пятерых детей. «Ни дома, ни лома» у осиротевшей семьи. Отправив дочек в Архангельск, в епархиальное училище, мать пошла работать у чужих людей. Приезжавших на каникулы детей неделю кормила, а потом они кормились сами, нанимаясь на полевые работы или ухаживать за скотом.
В доме, где мать снимала комнатушку, ютились и ссыльные, они, чем могли, помогали вдове. Один из них, Авель Енукидзе, не забыл о ней и через много лет, когда он уже жил в Москве и был секретарем ВЦИКа, — писал, спрашивал, чем помочь, присылал денег.
На первую учительскую должность семнадцатилетняя Анюта прибыла босиком, единственные парусиновые туфли несла в узелке. Деревенские девушки считали ее, учившую их, их младших братишек и сестренок, подружкой и приглашали на свадьбы. На первой же свадьбе невеста Анфуса Каменская так искренне и искусно «приплакивала», так жалостно изливала на людях свое горе, что юная «наставница» не выдержала и… упала в обморок. Впрочем, в последующие годы, учительствуя и в Пушлахте, и в других деревнях побережья, научилась и она песням, и печальным, и озорным, и игровым — хороводным.
Хороши были песни. Нынешняя молодежь поет про разные дальние края. А в тех песнях говорилось о соседней роще, о речке, что течет за своей околицей. Они и сейчас сойдутся вечером у Анны Павловны, женщины, что родились на Беломорье и уже нянчат внуков, и заведут ту, с которой в их юности начиналась бесконечная северная кадриль:
Запевает Анна Павловна. Голос у нее не сильный, но очень верный и слух отменный.
негромко начинает она, а другие подхватывают:
Эту песню любил муж. На стене их фотографии висят рядом. У молодой Анны Павловны широко распахнутые радостные глаза, светлая челка над бровями; муж строг, серьезен. Поженились они в двадцать четвертом, а в середине тридцатых его послали на Жижгин, на завод, тогда еще йодовый, а она осталась на материке, не могла расстаться с учениками; и только когда по специальному разрешению Михаила Ивановича Калинина открыли на Жижгине начальную школу, и она переехала на остров. Рядом фотографии сыновей: один в морской форме, двое — пехотинцы; все трое солдаты уже мирного времени.
И дочь. Тоже в солдатской гимнастерке, в берете. Для матери же она навсегда осталась девятиклассницей, такой, какой в последний раз приезжала из Архангельска на каникулы, когда заявила: «Мама, не отговаривай, военком откажет, все равно добьюсь». Школьницу с острова Жижгина, единственную среди детей Анны Павловны мечтавшую учить ребят, а ставшую военным радистом, похоронили далеко от Белого моря, за полтора месяца до Победы. Накануне ей исполнилось двадцать лет. Она писала о скорой встрече дома и что дом этот в разлуке до слез мил ей и желанен. Есть и у Анны Павловны сокровенное желание, и, может, еще соберется она в неблизкую дорогу и побывает в венгерском городке Кеньери, где четвертой справа от железнодорожной насыпи — так подробно написали товарищи — спит ее старшая дочь.