И эту самую трудную дань отдал маленький Жижгин большой войне и большому миру, как отдали ее в суровые годы каждый город, каждый поселок, каждая улица страны, будь то знаменитый Арбат или единственная безымянная улица северного острова.
…А вот сыновья в отца — настоящие беломорцы, мореходы, механики, радисты, крепыши, взрослые, женатые ее сыновья. Семь внучат у Анны Павловны на Жижгине, семь юных Бронниковых, семь бабушкиных баловней. Какое им дело до того, что бабушка — бессменный в течение нескольких сроков секретарь островной партийной организации? Только после смерти мужа взяла самоотвод, оставшись членом бюро.
К ней в гости вечерами заходит новый секретарь — плотник Курьянов. Она поит его чаем с морошкой, и они говорят о том, как нужна Жижгину семилетка, как необходимо переселять людей из бараков, как хорошо, что удалось отдать под детсад целый отдельный дом, о помехах в производстве, перебоях в доставке почты и снабжении. За окном ветер треплет добела выгоревший флаг на крыше нового двенадцатиквартирного дома. Говорит больше Анна Павловна, а Иван Селиверстович, тоже уже немолодой, с сильной проседью, в очках, наклонив голову, слушает, пока четырехлетняя Иринка, живущая у бабушки, не задремлет у него на коленях.
И снова утро. Сегодня «Мудьюг» идет обратным рейсом на Архангельск. Ребятишки замечают его первыми, еще когда он — только точка на горизонте. Они следят, как теплоход, огибая Най-наволок, мыс Никольский, Порт-наволок, Лопатку, Костылиху, мыс Кобылью голову, становится на рейде. К нему уже спешат лодки, с борта на борт бережно передают к трапу сверток с островитянином, который впервые увидит большую землю, помогают подняться и молодой мамаше; с причала глядят провожающие.
Вышла на берег и Анна Павловна, группой стоят вербованные. Они не обращают внимания на немолодую женщину в светлом плаще, хоть уже и знают, что зовут ее Анной Павловной Бронниковой, как знают ее все сто тридцать взрослых и множество детей, живущих на Жижгине, как знает ее команда «Мудьюга» и еще сотни людей в округе.
Только они, вербованные, еще не знают, что между их переменчивыми судьбами и ее судьбой, такой оседлой, уже есть неуловимая связь, они еще не осознают, что, приехав в иные края, они попали в прочный и постоянный мир, который определяют и устанавливают такие люди, как эта женщина. Многие из тех, кто приехал сюда на три месяца, останутся еще на сезон, кое-кто останется насовсем, как оставались до них и другие, и в метриках их детей, в графе о месте рождения будет стоять — «о. Жижгин».
Когда позже Анна Павловна ведет внучку из яслей, Ирочка замечает… скворца. Птица сидит на порожке своего дома и прихорашивается. Значит, теремок обитаем? Вечером забегает средний сын, Энгельс, — он работает на маяке, — и Анна Павловна осторожно спрашивает у него о скворцах.
— А как же? — спокойно говорит Энгельс. — У нас на маяке уже несколько. Это в позапрошлом году их не было, а с тех пор, как заметили одного и стали скворечники готовить, прилетают!
Так вот он какой, плывущий за кормой остров Жижгин. Что еще сказать о нем, суровом и добром, скудном и все-таки щедром, не слишком уютном и тем не менее — в бледно-голубой оправе моря — исполненном значительной красоты? Да, нелегок он, хлеб острова Жижгина. И все-таки, побывав здесь, уже никогда не забудешь ни его солнца, ни его выгоревшего добела флага. Может быть, потому, что все-таки это и есть самые «нашенские», самые надежные формы народной жизни, принесшей свои законы и в дальние, надолго оторванные от мира места. Край таков, каковы его хозяева, пусть сами о нем и судят, это их право. И если они рассказывают о своей земле легенды, поют о ней песни, а если надо, отдают за нее саму жизнь, если на этой земле подрастают дети и, путая широты, селятся скворцы, если хозяйки хвалятся своим хлебом, такова эта земля и есть.
Палатка номер шесть