Позже, много летая с Петровым, Кузин не переставал удивляться, например, его знанию тундры. Кузин с недоверием южанина приглядывался к этой неприбранной, непроснувшейся земле, для Петрова же, рожденного в семье полярников на Диксоне, тундра была живая, более того — обжитая. Отправляясь в полет, он не забывал взять с собой несколько буханок хлеба и пачек чая — для знакомых оленеводов, которые ему радовались и усаживали в чуме на почетное место. Петров всегда знал, куда снялись геологи, у какой речки поставили палатку пожилая профессорша из Ленинграда и ее две практикантки и что просили для них захватить.
Кузин, выросший на окраине большого шахтерского города, в квартале, где не только летчиков, но непьющих-некурящих мужчин не было, всего себя сделал сам. Когда он в форме приезжал на каникулы, бабушки и мамы показывали на него детишкам: учись хорошо, станешь, как Саша. В мужских компаниях ему приходилось туго: ты что, говорили ему, и за день рождения не хочешь выпить? Обижались, отвращались даже, Кузин сносил и насмешки и презрение и капли в рот не брал: эту проблему он для себя решил раз и навсегда, как и многие другие. К счастью, голова у него была светлая, ниже четверки ни в школе, ни в училище, ни в академии не имел, в помощи товарищам не отказывал, его уважали, и все в его жизни складывалось хорошо. Петрова же собственная личность никогда не обременяла, естественный в каждом своем поступке, он был для себя легок…
После защиты диплома Кузин оставил на материке хорошую работу на больших воздушных судах, налаженный быт и подался за Петровым на его Север. Он не подвел Петрова: за три года наладил на Каменном штурманскую службу, показал себя толковом специалистом, способным организатором. К тому же — член партбюро авиаподразделения, председатель местного комитета. И, может быть, удивляясь Петрову, сближаясь с ним, поехав за ним на его Север, Кузин, сам не отдавая себе в этом отчета, шел к самому себе, какая-то пружина ослабевала в нем, что-то оттаивало и созревало. Иначе бы не переживал так самоубийственно то, что называет своим предательством.
Дружба везде ценится высоко, в Заполярье — особо. Когда комплектовали первые полярные станции, в анкетах был вопрос: способен ли на дружбу? Может быть, от полярной авиации осталась и эта традиция. Впрочем, ведь это и общая норма — наша и старинная — «за други своя». Петров заслонил собой Шайдерова. Кузин пытался защитить Петрова. И тем стал неудобен.
Когда Петрова увольняли, Кузин защищал его до последнего. На каждом партийном собрании отряда, а они шли одно за другим, выступал, приводил доводы, спорил, даже заклинал: «Петров нужен Каменному». И коммунисты неизменно его поддерживали, даже написали коллективное ходатайство в Тюменское управление гражданской авиации с просьбой перевести Петрова на рядовую должность, но оставить на Каменном. Тогда взялись за Кузина.
Для начала Кузин получил выговор «за предоставление множительного аппарата постороннему лицу». То есть дал Петрову на праздники списанную пишущую машинку из штурманской службы напечатать рапорты в управление и министерство. Потом его вызвали в управление, где два заместителя начальника, люди, которые Кузину в отцы годятся, четыре часа отечески убеждали его в том, что Петров не нужен Каменному, что сейчас для всех будет лучше, если Петров уйдет. Все это было несколько туманно, но Кузину так и говорилось: ты еще мальчишка в этих делах, когда-нибудь и ты поймешь. Намек был на благую цель, на некий высший интерес, перед которым судьба Петрова, которому, разумеется, никто зла не желает, не представляет особого значения. Кузин и сам сейчас не понимает, как они его убедили, и на следующем же собрании выступил и зачеркнул все, что говорил раньше. Когда опомнился — было поздно. Товарищи молчали. «Ладно, — сказал ему после собрания Петров, — я на тебя не в обиде, я понимаю…»
Самое трудное было справиться с собой: Кузин понимал, что потерял друга, какого у него никогда не будет.
Он стал зорче, внимательнее к окружающему, взыскательнее к себе. Битый, бывает, становится мягче, податливее, а бывает, характер под ударами, как металл, твердеет. Когда Кузину, председателю комиссии по летной документации, предложили проверить, нет ли у вертолетчиков приписок летного времени, он догадался, чего от него ждут, но приписок у Шайдерова не обнаружил. И получил свой второй выговор: «За ошибки в ведении летной документации».
Потом выступил на профсоюзной конференции с сумбурным, но резким заявлением о непорядках на Каменном, потом написал письмо в обком партии… А вскоре — вот ведь как получилось — у него у самого обнаружили «приписки летного времени», заурядную корысть, исчисляющуюся в «переполучении 1 руб. 24 коп.». За двенадцать дней ему достались три положенных в таких случаях выговора, и старший штурман авиаподразделения А. И. Кузин был уволен из авиации.