Так ли уж личное? Верят в это и не верят. Не хотят верить, потому и письмо в редакцию прислали. О том, что родной колхоз «Червоный хлебороб» им не рад. О том, что многие из них — шоферы, трактористы, механизаторы, а их кое-как используют и платят мало. О том, что после работы негде и нечем заняться: есть клуб в Слободе Гуливской, но в нем пусто и неинтересно… Никому и ни до чего нет дела.
Есть в этом письме, присланном из сибирского леспромхоза, и что-то невысказанное. Может, безотчетная тоска по дому. Может, неуверенность в своей правоте: «Ты, уважаемая редакция, будешь корить нас — почему и зачем столько молодежи из нашего села, примерно человек сорок, ежегодно ездит на работу в далекие края, но это не романтика, как ты можешь подумать»…
С ними не спорят. Редакции отвечают: заработки у механизаторов в «Червоном хлеборобе» достигают 160–170 рублей, а у остальных — до ста рублей, в клубной работе есть свои недостатки, но меры принимаются. А главное: «Авторы письма в редакцию В. Заяц, Н. Муржак и др. членами колхоза не являются, заявлений о приеме не подавали, выехали из района по своему усмотрению…» Не вступали, значит, и не выбывали. Судьбой своей распоряжаются сами, колхоз за них не в ответе.
Не нужны, выходит, они колхозу? На этот счет могут быть иные мнения, но послушаем секретаря парторганизации колхоза Николая Ивановича Крышталя. Человек он в годах, рассудителен и непримирим. Молодежь, легкую на подъем, обидчивую и ищущую «где лучше», в сердце своем он давно осудил и ни в какой расчет, хозяйственный тем более, не принимает.
— Суть в том, не откуда едут, а куда. И зачем, — сказал веско Николай Иванович и развил свою мысль дальше: — За длинным рублем! В Сибири за месяц можно урвать столько, сколько у нас, хорошо потрудившись, не получишь за сезон. Вот и вся загадка.
Рвачи, значит. Николай Иванович терпеливо объясняет, а сам, верно, думает про себя: вы что там, в редакции, с луны свалились? У нас каких-то сорок человек ездят на заработки, а у соседей, в Ивано-Франковской области, тысячи шабашничают. И ни жена, ни председатель не удержат, пока на стороне такие деньги будут платить. Ну, и спрашивайте у тех, кто платит.
Прав, наверное, Николай Иванович. Что и говорить, отходничество, шабашничество нередко выламываются из всех наших правовых и моральных норм, плохо вписываются в уклад нашего хозяйства… Вот и председатель Гуливского сельсовета Василий Федотович согласно кивает головой.
— Они ведь на что идут, чтобы побольше денег сорвать? Государство разрешает колхозам, нуждающимся в лесе для стройки, посылать на лесоразработки бригады, при выполнении нормы колхозу доплачивают древесиной. Так эти заключают договор с чужим хозяйством, кому некого послать, отдают заработанный лес ему и берут из него большой куш. А попросили их как-то в страду помочь своему колхозу — отказались. Мы, дескать, на заслуженный отдых приехали, начнется сезон — повкалываем.
Очень просто согласиться с секретарем парторганизации «Червоного хлебороба». Еще и потому просто, что говорит он справедливые вещи. И все же некий вопрос остается без ответа: почему письмо в газету было написано, почему столько подписей? Почему эти парни, «заколачивающие» где-то за тридевять земель «деньгу», которым все «до лампочки», озабочены делами, не сулящими прибыли? Неужели только для того пишут, чтобы насолить колхозному начальству?
— Кто там первый подписал? — осведомляется еще раз Николай Иванович. — А, Заяц! Он всех и накрутил. Всегда был заводилой.
Председатель исполкома сельсовета, бывший учитель, наконец не соглашается.
— Нет, Заяц ни как ученик, ни как товарищ никогда ничем не выделялся. Одну только историю и любил.
— Самый что ни на есть шатай-болтай, — поправляет секретарь парторганизации. — Я его как-то на улице в компании встретил. Вели себя развязно. Пришлось привлекать милицию.
«По мнению нашего руководства, — говорится в письме, — все мы хулиганы и пьяницы, а вот хотя бы и те, что работают в Сибири, — совсем еще молодые люди, большинство не только не пьют, но и не курят». Короче, Виктор Заяц рассердился и теперь рубит лес где-то в Алтайском крае.
Татьяна Мироновна Заяц приветливо отвечает на расспросы о младшем сыне Викторе: не один — три парня на фотокарточках смотрят в ее хате с беленых стен. Мать на сыновей не жалуется: «А ни один не обижал». Двое старших тоже побывали «в лесу». Один там и остался, в штате леспромхоза. Второй вернулся в родное село, живет своей семьей. Третий еще не устоялся, ездит туда-сюда. Не семья — групповой социальный портрет: отрезанный ломоть, домосед и перекати-поле. Сейчас нас интересует третий. «Нет, денег больших не видела, а что привозил — видела. Мозоли!..»