Нина — женщина деловая, забот у нее полон рот, она делает вид, что мамины сказки и песни ее ничуть не касаются. Однако, забывшись, начинает иногда подпевать, а язычок у нее тоже бойкий. На вопрос, есть ли у них еще в деревне родня, отшучивается:
— У нас родни что городни, а пообедать негде! Давайте чай пить.
После чая Бахтин с Марией Николаевной садятся работать. Бахтин внимательно просматривает разлинованные бухгалтерские бланки с записями. Бабушкины строчки, с точки зрения фольклориста, всего лишь автозапись. Теперь надо будет перезаписывать самому, сверять с прежними текстами, уточнять, выбрасывать повторы. Бахтин вынимает пачку рукописных текстов, размеченных от руки: в каких сборниках встречался текст, где отклонения, варианты. А вот и находка — у солдатской строевой песни появилось начало. Бахтин доволен: уже ради этих четырех строчек стоило лишний раз навестить Марию Николаевну…
Когда мы уходили, было тихо и снежно. Под белыми шляпами, как грибы, спали валуны. В тонкой рубашке их тумана гулял месяц, большие бледные звезды смотрели на нас, как сквозь слюдяные оконца. И лишь электрические полыньи над ближними деревнями напоминали о том, что есть шоссе и электричка и до громадного города рукой подать. Фольклористы обычно ездят по дальним глухим местам.
— Нет, — сказал Бахтин. — Все сложнее. И… проще. У Тихоновой я записал более ста песен, это много. А у Притыкиной — в три раза больше. Семь кассет! А знаешь, где я нашел Клавдию Ивановну Притыкину? В центре Ленинграда. Сама-то она архангельская; овдовев, переехала к дочке, работнице одной ленинградской фабрики. Или вот — приходи ко мне завтра домой.
На другой день у него дома я знакомлюсь с немолодым, но крепким еще и красивым человеком Андреем Ивановичем Каргальским. Ленинградский рабочий-литейщик, больше сорока лет проработавший на одном предприятии, парторг цеха. С Бахтиным знаком по литобъединению при Дворце культуры имени Крупской. Бахтин этим литобъединением руководил, а Каргальский — один из самых старательных кружковцев, всю жизнь пишет рассказы. «Не печатают, — пожаловался он мне, — безъязыкий я, язык, говорят, утратил».
Дар его, случайный и необыкновенный, обнаружился неожиданно. Когда вышла в свет «Тысяча частушек», Бахтин подарил по книжечке каждому кружковцу, и Каргальский вдруг спросил: «Вы и песни собираете? Я кое-что могу вспомнить, хотите послушать?» И запел… былину! «Как во славном городе во Киеве…» Услышать в живом исполнении былину для фольклориста — редчайший случай сегодня, а Каргальский пел про Илью Муромца!.. Пел он на казачий распев, с остановками, повторами, паузами и неожиданными вступлениями, как бы перебивая самого себя, возвращаясь и возвращаясь к одной и той же строке, к одному и тому же драгоценному слову, чтобы, вдоволь налюбовавшись, отдать его, наконец, слушателям. Внимая Каргальскому, понимаешь, почему казаки говорят: «играть песню».
Но откуда это у кадрового ленинградского рабочего? С детства, с юности, объясняет Андрей Иванович, с Тихого Дона, со станицы Каргальской, где он рос, перед тем как уйти добровольцем в конницу Буденного. Семья у Каргальского была песенной, она, между прочим, привлекала внимание собирателей донского фольклора еще в конце прошлого века; так что Андрей Иванович достался Бахтину как бы по наследству.
Ах, что у него за песни! Про Садко, который во хмелю стал похваляться своим Новгородом. Про то, как «шельма Наполеон» Москве грозил. Или вот как бежал казак из турецкого плена и прилег в степи отдохнуть, и нечего ему положить под голову, только — «руку правую»… История страны, как понимал ее народ, встает из этих песен величавых и мудрых, удалых и печальных.
Напротив, через стол, слушает Андрея Ивановича Катя, аспирантка Ленинградского университета, приехавшая из Болгарии. Катя — русская и в некотором роде — землячка Андрея Ивановича.
Чтобы объяснить это их сродство, надо несколько отвлечься и напомнить читателю старую страницу русской истории, когда после разгрома восстания Кондрата Булавина тысячи повстанцев, ведомые атаманом Игнатом Некрасовым, ушли за кордон, сначала в Турцию, а потом часть их переселилась в устье Дуная. Из Турции остатки некрасовцев уже и при Советской власти возвращались на Дон и на Кубань, а в Болгарии и Румынии их села еще есть. Бахтин туда ездил — ведь такие замкнутые поселения для фольклориста сокровищница! В иноязычном окружении сохранили казаки песни и сказания, обычаи, а во многом и язык семнадцатого столетия.