Прошло еще несколько дней, и она простила Моти за нанесенную ей обиду, и как-то после работы позвонила ему и собралась зайти, чтобы посмотреть камни. Моти жил на последнем, четвертом этаже. Почти вся площадка этажа была занята офисом охранников, которые, похоже, дежурили там круглосуточно. С лестницы по небольшому коридору Лиза прошла в просторную комнату, двери из которой вели в другие помещения. Комната была обставлена книжными шкафами, комодами и бюро из натурального дерева. Потолочный вентилятор освежал воздух. Массивный рабочий стол с многочисленными ящиками стоял у открытого окна, выходящего во двор. На стенах висели запыленные фотографии, миниатюры из индийской жизни и портреты каких-то выдающихся личностей, но что удивило Лизу, – никаких индийских божеств. Пахло пылью, табаком и лекарственными снадобьями. Лиза присела за круглый дубовый стол, который наполовину был завален папками, книгами, курительными трубками и мешочками с табаком. Моти крикнул охранника, тот направился в кухню и заварил чай-масала на свежих сливках, постелил салфетку на край стола, и принес на серебряном подносе высокие фигурные чашки. Хозяин дома был рад гостье, он тщательно изучал закрома буфета с резными дверками, выискивая там более-менее свежее печенье к чаю. А Лиза разглядывала полки с фолиантами на разных языках, перед книгами стояло, лежало и валялось множество всяких безделушек, в основном, непонятные амулеты или обереги из серебра, и среди них мифические животные с крыльями. Она подошла ближе и увидела эмблему размером примерно с очки – диск с распростертыми крыльями. Такой символ обязательно присутствовал на храмах парсов. Это зороастрийский ангел-хранитель по имени Фаравахар. Сначала Лиза думала, что Моти мусульманин, как большинство ювелиров, потом решила, что он джайн, но оказалось все по-другому – он парс.
Моти явился с латунным блюдом тонкой работы, которое было украшено голубой эмалью и инкрустировано золотым орнаментом. Печенье пахло непонятными пряностями; наверное, шафраном, решила Лиза. Поставив на стол это замечательное блюдо, он уселся с трубкой и стал философствовать. Он говорил о том, что в ходе выборов ополчились на мусульман, и это все политики, потому что в этом городе и джайны, и индуисты, и мусульмане, и все прочие всегда жили мирно, а теперь многие из-за прессинга переходят в индуизм.
– Я читала, – сказала Лиза, – что в деревнях люди от голода часто меняли свою религию за тарелку супа. И моряки говорили мне, что поменять религию – это не особая проблема.
Моти вздохнул. Опять получилось грубовато, и Лиза почувствовала, что она как-то не вписывается в индийское искусство философского спора. Наверное, надо рассуждать мягче, не спеша, как те же сварщики на работе – посидели пару дней в кружок, поговорили, послушали друг друга, и все остались довольны. У них же демократия, самая старая в мире.
Хозяин дома не стал с ней спорить, он смотрел на гостью снисходительно, едва улыбаясь уголками губ.
– Старик Ганди говорил: «У бога нет религий», – вздохнул он. – Мумбаи такой город, где главный бог – это бизнес. Люди здесь делают деньги. И партии тоже делают деньги, раздувая вражду между верующими. Но тебе это неинтересно.
– Мне здесь все интересно, – сказала Лиза. – Но я многого не понимаю: касты, огромные семьи, в которых старики живут вместе с молодыми, и до сих пор браки, организованные родителями. Жених и невеста не должны видеть друг друга до свадьбы.
– Я в этом ничего плохого не усматриваю, – ответил Моти, – сексуальное влечение может быть таким сильным, что оно затмит рациональное мышление, может и до беды довести. Но сейчас, к сожалению, есть пары, которые сожительствуют до свадьбы.
– И что в этом плохого, ведь надо сначала узнать друг друга, – с возмущением сказала Лиза. – Вся Европа так живет.
– Европа совсем другое, – взгляд Моти выражал сомнение на счет когнитивных способностей гостьи. – В Индии менять ничего нельзя, – сказал он убежденно, – но с Запада, к сожалению, идут перемены. И мы опасаемся их.