Однако этот сезон был другой, намного печальнее. Два месяца спустя, «Пересмешники» имели прискорбную статистику 7-21 за апрель и май, и это было худшее время в истории команды. И твиты Гвен больше не были популярны. На самом деле иногда казалось, что люди обвиняли ее в проигрыше команды, которая в настоящее время проигрывала пять игр. Шесть, если считать игру, которая закончилась десять минут назад.
Если ей каким-то образом удастся выжить после этого поручения, она знала, что ожидает ее дальше. Она вернется наверх, сядет в свою душную маленькую коморку, единственную на этаже, из которой не было видно поля. «Тяжелая потеря!» — твитнула она. ⸺ «Птички выйдут на поле завтра — новый день, новый старт!»
«Отсоси», ⸺ ответит кто-то. И четыреста незнакомцев ретвитнут это.
Гвен настолько погрузилась в грустные воспоминания, что забыла о своей нынешней печальной ситуации.
— Кто ты такая, черт возьми? — тот же голос, что кричал на игроков, перекинулся на нее, но еще больше пугал грозный вид Рекса Стрипли, который направлялся в свой офис.
— Ах, я… — начала заикаться Гвен не только из-за страха, но и потому что пыталась придумать поддельное имя. К сожалению, все, что она могла сказать это: — Вот.
Она протянула ему лист с тезисами, и Стрип выгнул седую бровь, подошел к ней и вырвал листок. Он был одет в форму, майку темно-серого и бирюзового цвета, которая пахла потом, сигаретами и мятной жвачкой. Она годами видела его по телевизору или сидела на втором ряду со стороны третьей базы так много игр, что невозможно сосчитать, и смотрела как он топает по полю, сражаясь с судьями или другими менеджерами, а иногда и с собственным тренерским штабом. Но она никогда не стояла так близко. Это было все равно, что гулять по лесу, споткнуться о бревно и понять, что это медведь.
Если это вообще возможно, то выражение лица Стрипа потемнело еще больше, пока он читал заметки. Гвен поняла, что даже не прочитала их. Не то, чтобы ей это было нужно. Это были бессмысленные общие фразы, которые пиар-отдел выпускал последние два месяца. «Растущая боль. Переходный этап. Слишком рано об это говорить. Светлое будущее. У нас большие надежды на будущий сезон!»
— Растущая боль? — прочитал Стрип вслух. — У нас большие надежды? На что мы, черт возьми, надеемся? На чудо?
— Хм… — Гвен пригладила волосы, избегая его взгляда. Затем она поняла, что вопрос не был риторическим, и ее работа состояла в том, чтобы отвечать. — Да, конечно, — сказала она с большей уверенностью, чем чувствовала. — Еще, э, рано.
— Уже конец мая. Наш счет держится на 7-21 в течение двух последних месяцев…
— Двадцать два, — рассеянно поправила я.
Стрип запнулся и покачал головой.
— Ты знаешь, когда «Пересмешники» выходили с таким счетом? Никогда. Мы никогда не были так плохи. За всю историю.
— В июне 2005 ваш счет был 10-18, — ответила Гвен, и словно призрак Мардж проскользнул в ее тело и завладел языком. — Но в следующем месяце вы выиграли двадцать игр. Апрель и май были ужасными, но это не конец. Может быть надежды не так много, но она не мертва.
Стрип недоверчиво уставился на нее, и Гвен почувствовала себя бабочкой, которую прикололи к стене, жестоко убив в самом расцвете сил. Она смутно осознавала, что игроки вышли в коридор, и проходили мимо них, стараясь уйти домой, не навлекая на себя еще больше гнева своего менеджера.
Вместо того чтобы избавить ее от страданий, Стрип вошел в кабинет и щелкнул пальцами, зовя ее с собой. Гвен сделала полшага и остановилась у порога.
— Так что мне сказать им о Риде? — спросил Стрип, скомкав бумагу с тезисами и бросив в переполненную корзину. Они переплатили за бокового аутфилдера (прим. айтфилдеры — игроки делятся на боковых, левого и правого и центрального. Их задача ловить длинные мячи слета и быстро передать пас в дом) Дензела Рида в межсезонье, непроизвольная реакция на потерю одного из звездных игроков, и пресса с удовольствием напоминала им, что данная инвестиция себя не окупает.
— Скажите им, чтобы поостыли, — автоматически ответила Гвен. Половину ее жизни составляли разговоры о бейсболе. Разговоры о бейсболе за блинами. За поеданием сыра на гриле и томатного супа. Даже за вечерними блинами. Это все что она знала.
— Он не Коннор Уитман, поэтому перестаньте ожидать от него этого. Мы подписали контракт с ним по какой-то причине, так что дайте ему шанс.
— Его результат 3¬-40.
— И он проигрывал 0-4 в каждой игре, после того как вы уничтожили его на интервью. Он знает, что должен бороться. Дайте ему немного передохнуть.
— Ты думаешь, я должен посадить на скамейку запасных парня, за которого мы заплатили семь миллионов долларов, чтобы он играл на правом поле в этом году?
— Нет, я думаю Вы должны оставить его в покое. Когда пресса спрашивает о нем, игнорируйте их. Говорите о ком-нибудь другом. Поговорите о…
— Эше? — Стрип закатил глаза и опустился на стул. Пружины скрипнули в знак протеста, пытаясь его удержать, когда он откинулся на спинку. — У нас в команде двадцать пять ребят, но все, о чем они хотят поговорить, — это две самые большие проблемы в моей заднице.
— Вы могли бы поговорить о Ибанезе, — предложила Гвен. Когда их третий бейсмен (прим. игрок, расположенный рядом с базой — «сторож» базы. Всего их трое — по одному на каждую базу) вывихнул лодыжку на второй день после начала сезона, они подтянули Хорхе Ибанеза и Triple A (прим. Национальный чемпионат по бейсболу), и двадцати двухлетний игрок был одним из ярких пятен в этой унылой весне для «Пересмешников». — Сфокусируйтесь на будущем. На возможностях, а не на прошлом.
Стрип уставился на нее поверх своих сцепленных пальцев.
— Они дают тебе этот материал наверху?
— Какой материал?
Он щелкнул пальцами в ее сторону.
— Эти мысли.
И наконец Гвен осознала, что она стоит в кабинете Рекса Стрипли, в клубе «Lennox Field», современного спортивного комплекса в центре Чарльстона, южная Каролина, и все, что она должна была сделать, — это отдать бумаги.
Она прочистила горло.
— Ну, в любом случае у Вас есть тезисы, — они оба посмотрели на мусор. — Если они Вам нужны.
Она начала выходить из кабинета и столкнулась с чем-то мягким и ароматным. Она повернулась, немного растерявшись, что даже не услышала приближающихся репортеров, а это около дюжины мужчин и женщин с камерами и микрофонами, которые стояли за ее спиной. Джоанна Лью — полевой репортер «Пересмешников» — проигнорировала Гвен и, нацепив идеальную улыбку, посмотрела на менеджера.
— Привет, Стрип. Будет ли кто-нибудь из игроков отвечать на вопросы сегодня?
Стрип хмыкнул и встал.
— Нет.
— Мы будем проводить послематчевую конференцию здесь?
Гвен попыталась протиснуться сквозь толпу, но они все стояли очень тесной кучкой, поймав ее в ловушку.
— Нет, — снова ответил Стрип и, когда он приблизился, вся группа отступила назад, как магниты, отталкиваемые его энергией. — В дагаут (прим. место, где расположены скамьи для команд).
— Дагаут?
— Это именно то, что я и сказал. Можете идти туда. Прямо сейчас.
Репортеры обменялись смущенными взглядами со своими съемочными группами, но развернулись и пошли в сторону дагаут. Гвен почувствовала стеснение в груди. Она сделала это. Отдала ему тезисы и не умерла. Это небольшая победа, но она была рада.
— Давай, — сказал Стрип, указывая на нее пальцем. — Ты тоже.
Гвен моргнула.
— Я? Но… зачем?
— Потому что я так сказал. — Он шел по коридору, серые штаны обвисли на бедрах, а джерси натянулась на животе. Он поправил кепку и оглянулся через плечо, чтобы проверить следует ли она за ним.
Внезапно ей показалось, что быть прижатой к доске в расцвете сил не так уж и плохо. А вот отправиться на гильотину однозначно хуже. Но поскольку она была свободна, но не так чтобы очень, Гвен потащилась за Стрипом, покорно ожидая пока на нее обрушится топор. Может быть, он решил уволить ее перед зрителями. Среди микрофонов и камер.
Запах коридора сменился запахом поля, когда они подошли к залу ожидания, тусклому и прохладному коридору длинной около тридцать метров. Даже сейчас, спустя двадцать минут после завершения игры, она слышала бормотание фанатов, и как вышла команда, занимающаяся полем, чтобы подготовить его к завтрашней игре. В воздухе пахло свежей весенней ночью, травой, глиной, а также острыми ощущениями удивления и восхищения, которые никогда не исчезали.