— Господин генерал, Третья дивизия Инфиналии меняет дислокацию, — доложил один из них. — Они готовы подойти на помощь десанту.
— Ни при каких обстоятельствах, — отрезал Рэгвард. — И предупредите…
И стало тихо.
В помещение быстрым шагом вошёл генерал Конти — новый начальник службы безопасности императора, а за ним следовал адъютант Громова.
— Генерал Рэгвард, — грубо произнёс начальник службы безопасности. — Нам стало известно кое-что.
— Говорите быстро. У вас минута.
— Минута? — начальник службы безопасности скривился. Ему не нравилось, что с ним говорят в таком тоне. — Скажу прямо. Император узнал, что у Салаха есть одна из тех самых бомб.
— И что? — спросил генерал. — Этим мы и занимаемся. Так что не отвлекайте.
— Императору известно, что Салах может взорвать её, — проговорил Конти. — А ещё известно, что Салах объявил всем иностранным журналистам, что император приказал взорвать мятежный город своим тайным оружием, невзирая на потери среди мирного населения.
— Это чушь, — генерал отмахнулся. — Кто в это поверит?
— В это уже верят. Союзники недовольны.
— Мне нет дела до этих «союзников», — отчеканил Рэгвард. — И мы как раз занимаемся тем, чтобы бомбы не взорвались. А теперь…
— Вы недослушали, — безопасник подошёл ближе. — Чтобы избежать этого, император велел послать к Салаху своих дипломатов. А вам он приказал отменить операцию, генерал Рэгвард, пока не стало слишком поздно.
— Это невозможно. Люди в окружении, и…
— Это приказ императора! — рявкнул Конти. — Вы не можете его ослушаться.
Колонна Третьей Мардаградской бригады…
— Ты чего тормозишь? — рявкнул капитан Зорин.
— Там машина, — отозвался механик-водитель. — Штабная.
Зорин посмотрел в перископ и увидел её.
Внедорожник с гербом РВС Огрании стоял прямо на дороге, перед ним торчал офицер. Дверь открыта, видно, как рядом с машиной курил водитель.
Капитан открыл люк на башне и высунулся наружу.
— Что вам нужно? — крикнул он.
Офицер шагнул вперёд, Зорин разглядел штабного полковника.
— Зорин! Ты чё себе, ***, позволяешь! Куда ты направился, *** твою мать⁈ Ты покинул позиции!
— Это приказ крепости, — ответил Зорин.
— Какая крепость? Приказы отменили! Немедленно вернуть отряд на позицию! Не вернёшься — обвиню в дезертирстве! Давно пора! Это не первый твой залёт!
— Господин капитан, — услышал Зорин робкий голос в наушниках шлемофона. — Это засада. Кажется, они наверху.
Зорин посмотрел на грузную фигуру полковника, а затем по сторонам. Что-то мелькнуло в окнах нависших над ними полуразрушенных домов. Разведка говорила, что улица безопасна, но пока они здесь стоят, враг может подтянуться.
А полковник продолжал орать. Возможно, он даже не знал о засаде. Но если постоять здесь ещё несколько минут или начать разворачиваться, то всю колонну сожгут.
— Разворачивайся! — орал полковник, брызгая слюной. — Или под трибунал отдам и сам расстреляю!
Площадь неподалёку от дамбы…
Таргин показывал мне, что внутри недостроенного здания. Там была свеча, такая же необычная, как и та, в которой был он сам.
Я видел всё из её огонька, будто дух Небожителя мог смотреть из других свечей.
Эту бомбу, размером с авиационную, заметил сразу и понял, что может послужить детонатором для неё.
Ещё видел лица наших, тех, кто пропал во время первой парашютной высадки ещё несколько дней назад. Здесь не все из них, но многие. Наш батальон и второй. Многие ранены, все связаны.
Пустынники подтаскивали их к окнам, чтобы мы сами убивали их.
«Вот видишь, — раздался торжествующий голос Таргина. — Ты своих людей не бросишь, сам же им обещал. Такую речь прочитал. Но сейчас придётся делать тяжёлый поступок и отдать приказ на штурм, где их всех убьют. Но могу вмешаться я».
«Я сделаю всё сам».
«Отдай тело. Прочитай новую молитву, чтобы я вырвался из ловушки и получил контроль. И тогда я вытащу тех людей».
«Они не твои. И тебе на них плевать. Я сам их вытащу».
Радист тронул меня за плечо, вырывая из этого разговора.
— К нам союзники идут! — радостно сказал он. — Третья дивизия Инфиналии.
— Это не союзники, боец. Не говори им положение. Ничего им не говори.
Ведь я помнил, что один батальон из них уже предал и взял дамбу. И оставшимся не верил никто. Прыщавый радист осёкся, надежда быстро погасла в его глазах.