И Скрябин ощутил, как губы его сами собой растягиваются в улыбке. Впервые за этот чёртов день он ощутил, что доволен!
— Про ногу языка — это вы, Михаил Афанасьевич, здорово завернули, — проговорил он, копируя тон человека, которого про себя с величайшим почтением именовал Мастером: ещё в прежней Москве прочел рукопись его романа. — Можно сказать: новое слово в науке анатомии! Но год, в который мы попали, я вам теперь и сам смогу вам назвать. Даже ясновидение мне для этого не понадобится.
— История с этим пророчеством в своё время наделала немало шума, — сказал Николай Скрябин. — Среди белых американцев — бостонцев, как их именовали в Российской империи, — многие просто потешались над индейцем Тенскватавой из племени шауни, который всех заверял, что вскоре солнце погаснет посреди дня. Называли индейского лидера шарлатаном. Хотя потом, когда предсказанное им затмение и вправду случилось, за ним закрепилось прозвание Пророк Шауни.
Они все сидели в библиотеке талызинского дома, где Михаил Афанасьевич Булгаков только-только закончил хирургическую операцию, в которой ему ассистировала Лара: извлек осколок чугунной гранаты из бедра француза и зашил рану. Николай опасался: юнец от боли придёт в себя, начнёт орать, а по Воздвиженке в любой момент мог пройти французский патруль. Самсон Давыденко предлагал перенести пленника в винный погреб, и Николай склонен был его предложение поддержать, да Михаил Афанасьевич запротестовал. Сказал, что без света он не сможет заняться раной француза. А после хирургических манипуляций тащить его пациента на руках в подвал тоже оказалось нельзя: могли разойтись швы, и вновь открылось бы кровотечение.
Но, по счастью, пока всё шло сносно. Сапёр, чью накладную бороду Скрябин для чего-то сунул в карман своего сюртука, до сих пор оставался без сознания. Что, конечно, тоже внушало тревогу — но не потому, что Николаю требовалось подтверждение собственной догадки. Он и так в ней не сомневался.
— Да не томи уже, Колька! — Его друг Миша Кедров явно потерял терпение. — Говори уже: какой сейчас год?
И Скрябин, выдержав-таки ещё одну паузу — но всего в пару секунд — выговорил:
— То затмение, которое предсказал Тенскватава, случилось 16 июня 1806 года.
— Тысяча восемьсот шестого! — ахнула Лара. — А Наполеон уже занял Москву! И Ростопчин стал московским генерал-губернатором, хотя у нас он получил это назначение только в тысяча восемьсот двенадцатом! Хотя, — девушка помрачнела, — граф Ростопчин был ведь в большой милости у императора Павла. И, раз уж тот остался на троне, то и назначение своему выдвиженцу мог устроить.
— И особенно, — подхватил Николай, которому больше уже не хотелось улыбаться, — если Павел планировал соглашательство с Бонапартом. Ему нужен был в Москве свой человек, который не вздумал бы своевольничать.
А Лара, качая головой, повернулась к Булгакову:
— Вот вы, Михаил Афанасьевич, вспоминали «Войну и мир». А кто тут, спрашивается, поднимет дубину народной войны? Денис Давыдов, основатель партизанского движения, в 1806 году был безвестным поручиком в Белорусском гусарском полку — даже адъютантом Багратиона ещё не стал. Я в институте писала о Давыдове курсовую работу — я знаю! Кого он мог бы за собой повести?
— Да что Давыдов, дражайшая Лариса Владимировна! — тут же вклинился в разговор Талызин, и Николаю захотелось за дражайшую вмазать сотоварищу по физиономии. — Кутузов в 1806 году был фактически изгнан из армии: отправлен военным губернатором в Киев!
Но Лара тут же с ним заспорила — на что Талызин, быть может, и рассчитывал, стремясь втянуть её в разговор:
— А вот не факт, Петр Александрович, что здесь карьера Кутузова будет аналогичной! Не забывайте: его удалил из армии император Александр Первый. Потому что проникся, к нему страшной неприязнью после Аустерлица.Кутузов был против этого сражения, а молодой император обвинил его в трусости и сам возглавил войска. Результат: получил разгром, какого русская армия с самой Нарвы не видела! Ну, а здесь-то Александра нет на троне. Да и Аустерлицкой битвы, быть может, не случилось.
А Николай подумал: даже если бы при вторжении Наполеона во главе армии находился Михаил Илларионович Кутузов, воле императора Павла он всё равно ничего противопоставить не сумел бы. А Павел Первый решил перед Наполеоном капитулировать. В том сомневаться не приходилось. Потому Корсиканец и решил начать войну с Российской империей на шесть лет раньше, чем там — у них. Знал: он не проиграет. Оставался только вопрос: откуда он это знал?