— Талызин, выводите всех через чёрный ход! — Николай произнес это почти беззвучно, однако его услышали все.
— А ты?
— А с ним — что?
Вопросы Лары и Самсона практически наложились один на другой.
Николай повернулся к Булгакову:
— Михаил Афанасьевич, я понимаю — вы давали клятву Гиппократа, но сейчас нужно, чтобы вы ненадолго пережали вашему пациенту сонную артерию. — Скрябин взмахнул рукой, упреждая протесты их доктора. — Убивать его не нужно, но он должен снова впасть в беспамятство. Я бы сам всё сделал, да боюсь — могу перестараться…
— Позвольте мне. — Талызин шагнул к французу раньше, чем Булгаков успел ответить, быстро положил языку руку на шею слева и надавил. — Мне случалось проделывать такое и раньше.
Никто не спросил его, при каких обстоятельствах он это делал — вряд ли Петр Талызин ответил бы им. Да и не было у них на расспросы даже нескольких лишних секунд. Веки пленника затрепетали, а потом глаза его закрылись, тело заметно обмякло, и Самсон отвел ладонь от его рта: кричать юноша больше не пытался.
— Хватит, Петр Александрович! — воскликнул Булгаков — но тоже ухитрился сделать это шепотом. — Отпустите его!
Талызин, однако, ещё недолго подержал руку на шее их пленника. Но потом всё-таки сделал шаг назад — бросил взгляд на Скрябина:
— А вы-то что задумали?
— Я их немного задержу. Не волнуйся, — Николай повернулся к Ларе, которая явно собралась ему возразить, — я всего лишь выгадаю для вас пару минут. Сдаваться в плен я не планирую. Я не Пьер Безухов — с маршалом Даву встречаться не желаю. — Он собрался улыбнуться, но ощутил: губы его словно заледенели — не подчинились ему. — Встретимся на Моховой, напротив дома Пашкова.
Они все почти в унисон кивнули: слава Богу, не стали растрачивать время на споры. И один за другим выскочили в коридор, Лара — после всех. Скрябин перевёл дух, когда она, наконец, вышла — хоть и одарив его длинным, напряженным взглядом. Он опасался: она откажется уйти, и это порушит его план.Да и Кедров задержался в дверях, когда выходил:посмотрел на друга вопросительно. Но Николай коротко помотал головой, и Мишка, хоть и нахмурился, тоже отправился прочь со всеми вместе.
И, едва Скрябин остался один, как сразу же кинулся к столу, на котором лежал раненый француз, опять — бесчувственный,больше похожий на манекен, чем на человека. Но, главное, там же, на столе стоял коньячный бочонок, содержимым которого Булгаков дезинфицировал руки. И, когда Скрябин эту ёмкость схватил, то по её весу понял: она заполнена ещё более чем наполовину.
Он сунул руку в карман сюртука и на миг похолодел, подумав, что мог ненароком обронить тот предмет. Но нет: коробок спичек фабрики «Гигант»,при помощи которых Николай не поджигал фитиль старинной гранаты, никуда не делся.
С бочонком под мышкой и спичками в руках он метнулся к окну, под которым только что видел конных гренадер. Однако те уже переместились чуть дальше: к полукруглой арке, в которой находились выходившие на Воздвиженку парадные двери дома. Конечно,такая смена дислокации создавала ему неудобства, но — мелкие. Пока что Скрябин хорошо видел свои цели. Однако это в любой момент могло измениться. Трое гренадер спешились, и один из них уже вскидывал ружье, явно собираясь врезать его прикладом по дверному полотну. Два дня назад Николай и его спутники забаррикадировали эту дверь поломанной мебелью, однако надолго гвардейцев Бонапарта это вряд ли задержало бы.
И Скрябин почти не глядя зажег одну из спичек, а затем выбил оконное стекло днищем дубового бочонка. Он лишь придерживал его одной рукой — действовал главным образом при помощи своего дара. Рассыпчатый звон стекла оказался оглушительным,но Николаю это пришлось кстати: французы в медвежьих шапках все повернули на этот звук головы. И бывший старший лейтенант госбезопасности тут же послал бочонок в сторону французов. Снова не рукой, разумеется: такой бросок по неправильной дуге обычным способом ему ни за что не удалось бы сделать. И за ту долю секунды, что ёмкость с коньяком находилась в воздухе, Николай развалил её на части: сорвал обручи, скреплявшие дубовые дощечки.