И на сей раз он поджег свой запал заранее — так что библиотека наполнилась мерзким запахом жженого волоса. А потом поднялся во весь рост и снова высунулся в окно.
Он увидел только одного гренадера, чей синий мундир покрывали коньячные пятна. Но подумал: если повезёт, хватит и этого.
На Воздвиженке сгрудилось два десятка лошадей, но всадники оставались меньше чем на половине из них. Это Николай уловил за ту долю секунды, вторая прошла перед тем, как он метнул по низкой дуге горящий ком накладных волос. Мишенью он выбрал того из коньячных гренадер, что оказался ближе всех к окну. Но и ещё один коньячник стоял от него неподалёку: возле парадных дверей дома. Которые, впрочем, никто более не пытался выбить. И Николай подумал мимолетно: он мог ошибиться в своих расчетах — полагая, что французы не полезут внутрь, не удостоверившись в гибели стрелка. То есть — его самого. Ведь гренадер под окнами сейчас явно было меньше, чем лошадей…
Впрочем, Скрябин почти тотчас перестал об этом размышлять. Иное поглотило его.
Едва он совершил свой бросок, как ощутил: весь фасад здания на миг завибрировал. А затем из прежнего места — из тёмного зазора между фундаментом и тротуаром — выметнулся (Ксафан) причудливый сумрачный силуэт инфернального существа. И теперь Николай разглядел на его круглой башке маленькие острые рожки, а на пальцах ног — заостренные когти. Похожим на водолаза он больше отнюдь не выглядел!
На секунду Скрябину почудилось: теневой демон сейчас проглотит и пылающую накладную бороду. Ведь у этого существа даже рот распахнулся! Но тотчас круглоголовый и отступил: его силуэт втянулся обратно куда-то под землю. А горящий волосяной ком приземлился на плечо гренадера, облитого коньяком.
И тут же, как радуга на хрустале, вспыхнуло пламя. Скрябину показалось: оно было не синим на синем гренадерском мундире, а играло всеми цветами спектра. И смотрелось почти что как адский огонь на церковных фресках, изображающих мучения грешников.
Подожженный гренадер завопил, замахал руками — и случилось то, на что рассчитывал бывший старший лейтенант госбезопасности: язычок огня, словно Огневушка-Поскакушка из сказов Бажова, перепрыгнула на второго «коньячного» солдата, стоявшего поблизости от первого. И новая радужная вспышка засияла бодро и яростно.
Кто-то из гренадер успел ещё раз выстрелить в Скрябина, и тот даже не пригнулся — лишь чудом не словил пулю, которая вновь угодила в оконную притолоку. А затем французам стало не до того: внизу, возле талызинского дома, разверзся ад. И не тот, который изображают на фресках: ад для кавалерии.
Гренадерские лошади при виде огненных сполохов будто посходили с ума. Да, эти животные, быть может, были приучены к шуму выстрелов, пороховому запаху и дыму. Но таких бездымных зарниц прежде видеть им явно не доводилось. Всадники, остававшиеся в седле, ещё пытались удерживать скакунов — натягивая поводья так, что у тех наверняка разрывались губы. А вот лошади, оставшиеся без наездников, сорвались со своих мест и начали метаться по неширокой Воздвиженке с таким диким ржанием, что у Николая даже уши заложило. Они сбили с ноги двух или трех гренадер, что пытались схватить их под уздцы и остановить. А потом всем скопом рванули прочь в ту сторону, где пламени не было: по направлению к Моховой улице и Кремлю.
Оставшиеся безлошадными гренадеры — из тех, кто ещё стоял на ногах, — кинулись их догонять. И кое-кто их всадников присоединился к ним. Так что — тушить «коньячников» оказалось некому; и они только и могли, что кататься с воплями по брусчатке — в надежде сбить пламя. А Николай, про которого все позабыли (как он подумал в тот момент), оглядел улицу перед домом, безуспешно ища третьего гренадера, облитого коньяком.
Но за окнами стало потише, и Скрябин уловил: в самом доме происходит движение. И дело было не в том, что раненный сапёр шевелился на своём неудобном ложе. Нет, со стороны коридора слышались звуки шагов. Что, в общем-то, и не должно было удивлять: куда-то ведь пропала часть солдат с улицы! И вряд ли они не догадывались о том, что со стороны двора в доме имелся чёрный ход. Через который Николай и планировал отсюда уйти — да замешкался. Не учёл, что в игру может вступить натасканный на русских инфернал.
Раненный француз что-то забормотал — быть может, тоже понял, что в дом пробрались его соотечественники. Но Скрябин даже не попытался вслушаться в его слова. Стал бы мальчишка снова звать на помощь или нет — роли уже не играло. Минутой раньше или минутой позже — Николая всё равно обнаружили бы. Да и не добивать же было, в самом деле, этого юнца?