Глава V
Номер второй
Москва. Август 1806 года
Петр Талызин видел, как Лариса хмурится, покусывая губы. И как напряжена вся её фигура — на которой так ловко сидело мужское одеяние. Возможно, всех остальных, кто входил в отряд «Янус», тоже одолевало беспокойство, но смотреть Петр Александрович мог только на невесту Николая Скрябина. Которая, похоже, его взглядов даже и не замечала. Только глядела безотрывно в ту сторону, откуда её жениху надлежало появиться.
А ведь что-либо узреть ей было весьма непросто! Когда четверть часа назад они прибежали на это место, Талызин обнаружил то, что было им нужно: переход. Прямо посреди чьего-то заросшего лопухами огорода воздух колыхался: едва заметно, будто от знойного марева. Даже Петр Александрович, который сотни раз использовал такие «врата», с трудом сумел это разглядеть. Огород, где ничего, кроме сорняков, не произрастало, огораживал один лишь низкий заборчик, через который все они легко перешагнули, следуя за Талызиным — первым устремившимся к месту перехода. И показавшим дорогу всем остальным.
Теперь же они стояли как бы в предбаннике сведенборгийского пространства, отделённые от обычной Москвы колеблющимся воздушным занавесом. При взгляде сквозь него даже громада Пашкова дома смотрелась размытой. Но зато и сами они оставались невидимыми для тех, кто проходил сейчас по Моховой улице. Впрочем, Петр Талызин был уверен: бывший старший лейтенант госбезопасности Скрябин отыщет их без труда. Уж ему ли было не сделать этого — с его-то дарованиями!
— Смогли рассмотреть что-то интересное, господин генерал? — услышал Талызин нарочито громкий голос у себя за спиной.
И, обернувшись, обнаружил: на него цепко глядит Михаил Булгаков — чуть сузившимися глазами, с совершенно ненатуральной улыбкой на губах. От их доктора явно не укрылось, как он, Петр Талызин, глядит на чужую невесту.
— Генералом я был слишком давно, чтобы претендовать на это звание, любезный Михаил Афанасьевич! — Он отвесил Булгакову учтивейший поклон. — А рассмотреть я могу не больше, чем все остальные.
— Ну, как по мне, вы видите куда больше остальных! Вот, к примеру, эту подворотню разглядели. Может, и ещё на чем-то ваш проницательный взор задержался? — Михаил Афанасьевич указал глазами на русый затылок Лары, которая к ним даже не повернулась, но после короткой паузы прибавил: — Ведь вам такая Москва знакома лучше, нежели всем нам.
И он повёл рукой, указывая им за спины — туда, где виднелись очертания совершенно другого города. Того, который не был зеркальным отражением ни Москвы 1806 года, ни советской столицы года 1939-го. Неподалёку от них виднелся абрис большого четырехэтажного строения, возведенного в конце XIX века и являвшегося в Москве 1939 года номером 10 по Моховой улице. Талызин знал: в нем до недавнего времени проживала Лариса Рязанцева. Вот только дом этот распался теперь почему-то на две части! Ближняя к ним часть была узкой, как средневековые строения в Амстердаме, и от второй, протяженной части строения её отделял непонятный провал.
Но это были еще цветочки! Целый квартал старинных домов по другую сторону от «предбанника» вообще исчез. Зато на его месте виднелся огромный и удивительный монумент, который словно бы мерцал, пульсировал: то появлялся, то пропадал из виду. Впрочем, даже и так было понятно, кому поставили этот памятник. Изображённый в полный рост мужчина, который, как на посох, опирался правой рукой на высоченный крест — это наверняка был Святой Равноапостольный князь Владимир, Креститель Руси. Некая логика в этом была: как-никак, а Москва — Третий Рим. Однако такого монумента в Первопрестольном граде не существовало ни до Октябрьской революции, ни, тем паче, после неё. И, хочешь не хочешь, а приходилось думать: попал он в пространство Сведенборга прямиком из будущего.
Тут, наконец, и Лариса заговорила — но совершенно не о том, о чем вели речь Талызин и Булгаков:
— Он действительно собирался нас догнать, как думаете? Или просто?..
Девушка обернулась, наконец. И свой вопрос она вроде бы адресовала всем. Но Талызин отчего-то решил: она обращается персонально к нему. Так что немедленно ответил:
— Вне всяких сомнений. И то, что Скрябин задерживается, ещё ровным счётом ни о чем не говорит. Здесь часы идут иначе, чем снаружи. Особенно в этой, как выразился Михаил Афанасьевич, подворотне. — Он отвесил в сторону Булгакова ещё один поклон, но вслепую — глядел при этом только на Лару. — Нам кажется: мы прибыли здесь тридцать пять или сорок минут, а снаружи за это время, полагаю, и десяти минут не прошло. Так что…