Но заканчивать свою фразу ему не пришлось.
— Да вон же он идет — товарищ Скрябин! — воскликнул Самсон Давыденко, оказавшийся среди них самым глазастым.
И Талызину тотчас пришлось предостеречь своих спутников, разом подавшихся вперёд:
— Стойте там, где стоите! Иначе случайно можете перейти обратно! Я сам за ним выйду.
С этими словами Петр Александрович шагнул вперёд — туда, где должна была находиться граница между их подворотней и обычной Москвой. Он даже успел глянуть на Лару: у той на лице читались одновременно и облегчение, и беспокойство. Похоже, она и сквозь марево воздушной завесы рассмотрела то же, что и сам Талызин: левый рукав Николая Скрябина, который быстро шагал сейчас по Моховой улице, был ниже локтя обильно перепачкан кровью.
Взгляда самого Петра Талызина девушка явно не заметила — опять.
Бывший генерал-лейтенант Талызин отнюдь не считал себя завистником. Да и ему ли, прожившему больше полутора веков и по-прежнему выглядевшему на тридцать лет с небольшим, было кому-то завидовать! Просто — он лишний раз уверился в том, что Николай Скрябин был сказочно, прямо-таки непозволительно везучим человеком. Мало того, что он уродился красавчиком — брюнетом с нефритово-зелеными глазами и лицом как у кинозвезды. Мало того, что от рождения он получил поразительные способности по части пси-фактора, а заодно — блестящий ум. Мало того, что пущенная чуть ли не в упор пуля лишь едва задела Скрябину левую руку, хотя могла угодить в сердце. Так его ещё и любила чудесная девушка, которая сейчас вместе с доктором Булгаковым накладывала ему на рану повязку, сделанную из двух носовых платков. И делала это спокойно, деловито — даже и не думала охать и ахать при виде крови своего жениха!
А тот между тем явно заметил, какими глазами смотрит на него (и не только на него!) Петр Талызин. Уж чего-чего, а проницательности бывшему следователю «Ярополка» было не занимать! И — удивительное дело: на губах Николая Скрябина промелькнула улыбка. Язвительная? Сочувственная? Этого Талызин уловить не сумел, но тут же, презирая себя, глаза от Николая и Лары отвёл.
И посмотрел на большой коричневый конверт, перепачканный кровью, который Скрябин положил рядом с собой на землю. Здесь, в этом переходе, она не была рыхлой, как на заброшенном огороде по другую сторону, но и твёрдой не была тоже. Скорее, она походила на обтянутый парусиной физкультурный мат. Сидеть на ней было удобно — чем и воспользовались теперь Кедров и Давыденко, терпеливо ждавшие, когда их шеф поведает, что с ним приключилось.
Талызин подумал: в пространстве Сведенборга всё представлялось заманчиво удобным. И воздух был теплым, но не жарким. И бессолнечное небо не давило пасмурной тяжестью, а умиротворяло душу, играя оттенками серого перламутра. Это место — оно будто внушало вам мысль: здесь вам будет хорошо, не уходите, останьтесь тут навсегда.
И это «навсегда» было не гиперболой! Лишь такие, как сам Петр Талызин — живые существа с измененной природой — могли безнаказанно находиться здесь сколько угодно долго. А вот для всех остальных продолжительное пребывание в сведенборгийском пространстве имело бы одинаковый финал. Они бы не умерли, нет — ведь тут никто не умирал. Просто…
Но тут размышления Петра Талызина оказались прерваны. Михаил Афанасьевич и Лариса закончили с перевязкой, девушка опустилась на землю рядом со своим женихом, а тот сказал — вроде как обращаясь ко всем, но вновь одарив странной улыбочкой Петра Александровича:
— Я должен рассказать вам, что произошло в доме на Воздвиженке после вашего ухода. У меня там были две находки. И обе — случайные. О первой — чуть позже поговорим. Она — особого свойства. Возможно, Петр Александрович поможет мне понять, что означает появление этого. А со второй находкой он, быть может, прямо сейчас поможет мне разобраться. Это ведь вы написали?
С этими словами он поднял с земли конверт, который оказался порванным с одной стороны, и протянул его Талызину. Было видно, что внутри — большая самодельная тетрадь. И, судя по тому, как она выглядела, её из конверта уже извлекали, а потом — в спешке и без особой аккуратности — затиснули обратно.
Петр Александрович извлек рукопись, взглянул на её первую страницу — и ощутил, как брови его сами собой ползут вверх. Лариса, Миша Кедров и Самсон Давыденко даже привстали со своих мест и шеи вытянули — так любопытно им стало: что же повергло его, Петра Талызина, в такое изумление? Один только Булгаков, так и оставшийся стоять, не сдвинулся с места и демонстративно заложил руки за спину. Уж он-то при любых обстоятельствах соблюдал достоинство!