А Петр, его младший брат, остался в Санкт-Петербурге: не получил разрешения идти воевать. «Бодливой корове Бог рог не дает», — высказалась по этому поводу его матушка. Но — зато Петр Талызин начал с легкостью, будто играючи, продвигаться по службе. В двадцать лет — поручик, в двадцать четыре — капитан, в тридцать лет он был произведен в генерал-майоры, а на эфесе его шпаги появился Аннинский крест 1-й степени. Этой награды Петр Александрович был удостоен первым из всех офицеров гвардии в день восшествия на престол Павла Петровича, поскольку именно он стоял тогда в Зимнем дворце в карауле — и поспешил поздравить новоиспеченного императора.
Какая ирония! Особенно если учесть, что все эти ступени карьерной лестницы, все эти персоны, которые Петр Александрович примерял на себя, будто одежду с чужого плеча, в действительности ничего не значили для него. Он был авантюристом — до последних закоулков ума и души. И обладал такими способностями и дарованиями, которых люди, находящиеся в здравом уме, даже и вообразить себе не могли. Тесно и душно было ему в лейб-гвардии. Но и расстаться с ней, выйти в отставку — значило бы выставить себя чудаком и неудачником. А уж этого он делать никак не желал.
Так, пожалуй, господин Талызин дослужился бы и до фельдмаршала. Однако тут в его жизни стали происходить оказии.
В результате первой из них на руке его появился массивный золотой перстень с изображениями циркуля и наугольника — символов принадлежности к братству франкмасонов. Да и последовавшие за этим оказии оказались прямо связаны с вступлением гвардейского генерала в ряды вольных каменщиков. Среди тех, с кем он свел знакомство в ложе, были военный генерал-губернатор Санкт-Петербурга граф Петр Алексеевич фон дер Пален, генерал-лейтенант в отставке барон Леонтий Леонтьевич Беннигсен, а также — племянник еще одного знаменитого масона, Никиты Ивановича Панина (бывшего воспитателем цесаревича Павла), сам не менее знаменитый: граф Никита Петрович Панин. Который моментально счёл Петра Талызина бесценным союзником в том деле, которое его, Никиту Петровича, более всего занимало. А поглощало все силы его в то время лишь одно: устранение с престола осточертевшего всем безумца.
И Петру Александровичу Талызину замысел графа Панина представлялся единственным выходом из того чудовищного положения, в котором все они оказались. Шутка ли: наказывать офицеров палками, ссылать в Сибирь всех подряд за одну только неправильную форму одежды, да ещё и грезить о союзе с Французской республикой!
С подачи Панина возникла у Петра Александровича и третья оказия: в апреле 1799-го года тридцатидвухлетний Талызин был пожалован в генерал-лейтенанты и назначен командиром Преображенского полка. Того, который составлял цвет, красу и гордость императорской гвардии, и — так уж получилось, — почти сплошь состоял из фрондеров, только и мечтавших, что о дворцовом перевороте.
Так что не было ничего диковинного в том, что сам Петр Александрович сделался главным координатором грядущего действа.
И Талызин хорошо понимал: пути к отступлению для него и его сотоварищей отрезаны. Так что вечером 11 марта 1801 года все сомнения и угрызения совести были не то, что отодвинуты Петром Александровичем на второй план — они оказались перемещены в какую-то совершенно другую реальность, ничего общего не имевшую с тем восторгом и вдохновенным могуществом, которые вопреки всему испытывал генерал-лейтенант Талызин. Он ощущал себя охотником, который собрался бить не птицу и не мелкую дичь, а вышел с одной лишь рогатиной против медведя или вепря.
Несомненно, так же видели ситуацию и все те, кто съехался в тот вечер ужинать на квартиру Талызина. Их было не менее полусотни — молодых мужчин с горячечным румянцем на лицах и с неестественным блеском в глазах. То и дело раздавалось хлопанье вылетавших из бутылок с шампанским пробок, звенели хрустальные фужеры, и уже не менее трех-четырех раз собравшиеся пили «здоровье хозяина».