Между тем часовой по очереди оглядывал визитеров, чьи лица, пунцовые в свете озарявших коридор факелов, наверняка доверия не внушали. Но видел он явно не только лица. Заметил он и генеральский мундир красавца Платона Зубова, усыпанный бриллиантовыми звездами орденов; разглядел орден Святого Андрея Первозванного на генеральском же мундире Николая Зубова, который едва ли не на голову превосходил ростом всех своих товарищей; усмотрел золотое шитье и золотую филигрань на эфесах шпаг. И от этого зрелища пожилой солдат всё никак не решался поднять тревогу. Преградив путь незваным гостям своим ружьем, он так и застыл в этой картинно-уставной позе.
Впрочем, во всём: в фигуре часового, в его слегка расслабленной осанке, в том, как нелепо и неуместно выглядела на его голове введенная Павлом прусская косица — явно просматривалось что-то от неподавленной памяти прежнего царствования.
«Да ведь он из бывших гренадер Екатерины! — сообразил Талызин. — А потом он был в Альпах — воевал под началом Суворова, вот что! И на лице у него — следы обморожения».
Талызин — ловко, никого не толкнув, — в один миг перебрался в авангард маленькой колонны. А затем встал так, чтобы между ним и пожилым гренадером не осталось никаких препятствий. И главное — чтобы другие заговорщики не могли видеть его собственного лица. А, главное, чтобы сам он мог не только видеть застывшего в нерешительности часового, но и словно бы проникать во все его мысли.
Если бы рядового, стоявшего на часах в Михайловском замке памятной ночью с 11 на 12 марта 1801 года впоследствии попросили рассказать о том, что именно он тогда видел, то бедняга скорее предпочел бы, чтобы бы его прогнали сквозь строй, чем согласился бы признаться. Ибо, признайся он — и была б ему прямая дорога в сумасшедшие палаты.
Два года тому назад он со своим полком оказался в заграничном походе — под водительством Александра Васильевича Суворова, графа Рымникского. И побывал с ним вначале — в Италии, а затем — в Швейцарии, куда пришлось пробираться через покрытые снегом и льдами Альпийские горы. Каким чудом он уцелел тогда? Только Божьей милостью — да благодаря заботам графа Александра Васильевича. И как же тяжко было после того возвращаться домой, зная, что австрияки всех их надули, обвели вокруг пальца: не дали соединиться в Швейцарии со своими, позволили французу разбить армию генерала Римского-Корсакова, на соединении с которой они так торопились!
Но это было еще что! Втрое тяжелее оказалось узнать потом, в мае прошлого года, что Александр Васильевич, не вынеся напряжения швейцарской кампании и внезапной опалы государя, скончался. И вот теперь генералиссимус, будто бы похороненный в Александро-Невской лавре, был здесь, рядом с ним. Стоял, вертел головой, осматривался — по своему обыкновению. Пока не увидал его — всего лишь солдата своей армии, к которому он один-единственный раз обратился на перевале Сен-Готард, воскликнув при виде того, как тот ухватисто спускается с обледенелого уступа, обмотав сапоги рогожей: «Молодцом! Надо и другим солдатушкам сказать, чтобы сделали так!».
И, заметив его, стоявшего теперь на часах в замке неблагодарного императора, сгубившего великого полководца, Суворов перестал крутить головой. Щуплый, невысокого росточка, с остреньким носом и пронзительным взглядом голубых глаз, он смотрел теперь прямо на него — одного из своих чудо-богатырей. И вся его фигура, всё морщинистое лицо выражали доброту и благостный покой. А потом Суворов мягко, по-стариковски, улыбнулся, подошел к нему и потрепал его по плечу. И негромко произнес кое-что — кое о чем его попросил.
Пожилой гренадер будто и не видел, что всё это время в лицо ему глядел, не отрываясь, рослый плечистый генерал с широкими татарскими скулами. И невдомек ему было, что именно генерал этот проговорил едва слышно:
— Пропусти нас, братец! Ты же видишь, куда мы идем.
И от этой сказанной шепотом фразы словно эхо прошло по коридору Михайловского замка. Заговорщики разом вздрогнули, а пожилой гренадер направил в пол дуло своего ружья и воскликнул — с благоговением в голосе:
— Проходите, ваше высокопревосходительство!..
И снова маленькая колонна двинулась вперед. Никто из заговорщиков (ну, или почти никто) не уразумел, что произошло; возникла видимость, что обращение свое пожилой гренадер адресовал одному из них. Да и некогда им было о том размышлять. Уже через минуту они все оказались у подножия длинной винтовой лестницы, что вела в прихожую, предварявшую спальню императора.