И Николай признавал правоту своего сотоварища. Фёдор Васильевич Ростопчин, всегда славившийся своей нелюбовью к французам, по доброй воле ни за что не стал бы зачитывать сей позорный документ. Вот только — выбора-то ему не оставили. Справа и слева от него стояли, одинаково вскинув головы в высоких медвежьих шапках, двое конных гренадер Бонапарта. И шпоры на их ботфортах в унисон позвякивали, как если бы конвоиры отбивали такт при каждой фразе генерал-губернатора. А рядом с Лобным местом восседали на серых офицерских лошадях ещё полторы дюжины наполеоновских старых гвардейцев.
Хотя вряд ли одно лишь их присутствие заставило бы Ростопчина оглашать капитулянтские распоряжения Павла: в присутствии полутора или двух тысяч москвичей, что собрались сейчас перед храмом Василия Блаженного. Нет, волю Фёдора Ростопчина явно сломило нечто иное. И это ясно понимал и сам Скрябин, и сопровождавший его в этой рекогносцировке Петр Александрович Талызин, которого прежде — и совсем недавно! — Николай считал капитаном госбезопасности Родионовым. А теперь взял его с собой в свою вылазку по важнейшей причине: Талызин один хорошо ориентировался в Москве эпохи наполеоновских войн. Ибо ему-то доводилось жить в то время! В отличие от всех остальных, кто составлял сейчас отряд «Янус».
Николай Скрябин смотрел на то, как чуть в стороне от Лобного места суетятся французские саперы: в чёрных короткополых кителях с красной опушкой на воротнике, лацканах и обшлагах. Из-за чего казалось: этих солдат — единственных в наполеоновской армии, кто носил бороды, обрызгали свежей кровью. И такая аналогия выглядела более чем уместной. Ибо возводили они на Красной площади сооружение, ставшее уже в Европе притчей во языцех, но совершенно немыслимое для Первопрестольного града.
И, глядя на этих деловитых бородачей, Николай, хочешь не хочешь, вспоминал, как началось для его отряда ошеломительное перемещение сквозь время. Такое, что в него едва могли поверить даже те, кто лишь недавно состоял на службе в сверхсекретном подразделении НКВД СССР: проекте «Ярополк», чьей прерогативой было изучение паранормальных явлений и расследование преступлений сверхъестественного свойства. Да и для самого Скрябина, который втайне гордился широтой познаний по части необъяснимого, всё произошедшее оказалось тем ещё подарочком судьбы!
«Хотя, — тут же мысленно усмехнулся он, — я, по крайней мере, попал сюда в неплохой компании!»
Николай никогда не предполагал, что машина времени может выглядеть как допотопное вольтеровское кресло, возле которого они образуют круг, взявшись за руки. Впрочем, кресло было не абы какое: находилось оно в той Москве, что являла собой часть территории теней — промежуточного мира, где обретались в полуматеральном виде те, кто в своём посмертии не заслужил ни ада, ни рая. И очутился в пространстве, которое эзотерики именуют сведенборгийским — в честь знаменитого шведского естествоиспытателя и теософа Эммануила Сведенборга.
«То-то изумился бы Герберт Уэллс, расскажи я ему о таком!..» — думал бывший старший лейтенант госбезопасности, оглядывая тех, кто стоял рядом с ним в разгромленной библиотеке огромного дома господ Талызиных на Воздвиженке. Всего минуту назад они находились в пространстве Сведенборга: укрывались там от тех, кто из-за деятельности «Ярополка» открыл на них охоту в настоящей Москве. Куда они, невзирая ни на что, планировали вернуться. А теперь, хоть они и покинули промежуточный мир ду́хов, однако в советскую столицу, в декабрь 1939 года, не возвратились. Петр Талызин — случайно или намеренно — использовал вольтеровский артефакт, чтобы с ними вместе переместиться не только в прошлое, но и в альтернативную версию Москвы. В ту Российскую империю, где заговор против императора Павла, приведший к его убийству в 1801 году, не имел успеха. Или не состоялся вовсе — детали им были пока неясны.
В итоге же при нашествии Наполеона трон всё ещё принадлежал Павлу Петровичу, а не его старшему сыну Александру. Так что — едва попав в этот диковинный универсум, они обнаружили на полу разорённой французами талызинской библиотеки целый ворох прокламаций. И содержали они текст того самого манифеста Павла, который двумя днями позже зачитывал на Красной площади Ростопчин:
Божиею милостию мы, Павел Первый, император и самодержец Всероссийский и прочая, и прочая, и прочая.
Объявляем всем нашим верным подданным, проживающим в Первопрестольном граде Москве. Закон Божий научает: не противься злому, молись за обижающих тебя, люби врагов твоих. И, понеже Господь Бог учит нас тому, то и мы повелеваем подданным нашим, оказавшимся при нашествии иноземцев: ведите себя сдержанно и достойно. Ежели боевые действия будут проистекать в городе, соблюдайте спокойствие и ни под каким видом не покидайте домов своих. И, коли иноземцы войдут в Первопрестольный град, не дерзайте чинить им препятствия, дабы не озлоблять их. Поддерживайте в городе Москве порядок и молитесь, чтобы Господь благоволил скорейшему всеобщему умиротворению!