— Вы более не император, — с явным удовольствием выговорил князь Платон, а затем — во многом для того, чтобы еще послушать свой звучный баритон, — прибавил: — И вы арестованы.
— Арестован? — сказал (даже не сказал: просто проартикулировал) напуганный до смерти Павел Петрович. — По чьему приказанию?
Каким-то образом Платон Зубов эти еле слышные слова разобрал. И, по-прежнему наслаждаясь звучанием своего бархатного голоса в стенах императорской опочивальни, ответил:
— По приказанию недовольной вами нации.
— Ну, ладно, — вмешался Беннигсен. — Довольно разговоров, князь. Доставайте бумагу!
Нехотя умолкнув, Платон Александрович вытянул из кармана составленный Трощинским манифест.
— Пожалуйте к столу! — Леонтий Беннигсен сделал театральный жест, но император, не имея сил подняться с пола, только замотал головой. — Помогите ему, — обратился барон к остальным.
Яшвиль и Татаринов подхватили самодержца под руки и попытались придать ему вертикальное положение. Однако ноги императора подкашивались, и к столу его подтащили волоком — как мешок с сеном. При этом Яшвиль, мстя за пережитый им недавно страх, сильно ткнул Павла Петровича эфесом шпаги под ребра; самодержец только охнул, но не рискнул произнести хотя бы слово протеста.
«Он рассчитывает, что ему оставят жизнь», — понял Талызин — и содрогнулся; уж он-то хорошо понимал, что этому не бывать. На него нахлынули жалость и раскаяние — поздние и бесполезные.
Между тем Павла, не нанося ему более оскорблений действием, подвели к высокому вольтеровскому креслу, что стояло подле письменного стола, и усадили в него. А затем развернули перед ним на украшенной янтарем столешнице исписанный свиток: манифест об отречении.
— Извольте поставить вашу подпись, — вновь заговорил Платон Зубов, и, обмакнув в чернильницу белое гусиное перо, протянул его низвергаемому государю. — Вот здесь…
Павел попытался взять писчую принадлежность. Однако руки его так дрожали, что перо тотчас выпало из них, прокатились по его ночной рубашке, пятная её чернилами, и, несомненно, оказалось бы на полу, если б ловкий Платон Александрович не подхватил его.
Обмакнув перо еще раз, Зубов крепко вложил его в руку императора, сам загнул его пальцы и отпустил кисть государя лишь тогда, когда убедился, что тот держит врученный ему инструмент достаточно крепко.
— Ну же, ну… — проговорил Платон почти ласково.
«Давайте, подписывайте, — мысленно подтолкнул императора Талызин, всей душой надеясь, что тот уловит его посыл. — Вдруг они всё-таки передумают!..»
Если бы Петр Александрович находился чуть ближе к императору и будь у него чуть побольше времени — кто знает, может, он и сумел бы Павла Петровича убедить. К примеру, внушил бы ему, что тот подписывает не свое отречение, а очередной союзнический договор со Швецией или Данией. Достаточно было дать государю несколько исходных деталей, а уж его воображение дорисовало бы всё остальное! Но — нет: всё происходило слишком быстро. И между Талызиным и Павлом всё время оказывался кто-то, мешавший установлению контакта. А сам Павел, оглядывая страшные лица заговорщиков, видя блеск их оружия и яростно напружинившиеся мускулы, все же медлил — не ставил свою подпись.
— А что будет, когда я подпишу? — спросил Павел, и в голосе его неожиданно вместо дрожи возникла ядовитая злость. — Шлиссельбургская крепость? Или, может, Ропша — как у моего отца?..
Заговорщики, переминаясь с ноги на ногу, начали переглядываться. И Беннигсен уже взял под локоть Платона Зубова, намереваясь что-то ему сказать. Однако переговоры их не состоялись: из прихожей, соединявшейся со спальней императора, донесся вдруг топот ног, обутых в военные сапоги, и громкие, возбужденные голоса. Говорили, перебивая друг друга, несколько мужчин; однако слов их было не разобрать. А голоса говоривших, приглушенные стенами с панелями, казались неузнаваемо искаженными.
— Скарятин, вы надежно заперли дверь? — спросил Николай Зубов — брат Платона; слова его прозвучали почти косноязычно — словно у него вмиг заледенели губы.
— Задвинул задвижку — другого запора не было, — медленно выговорил Яша. Он явно отдавал себе отчет: если на помощь Павлу Петровичу прибыли верные ему люди и если они хотя бы заподозрят неладное, то выбьют входную дверь в один момент.