В спальне сделалось так тихо, словно все заговорщики разом бросили дышать.
— Помо… — попытался выкрикнуть Павел, но полковник Татаринов ладонью зажал ему рот; и тут же император получил еще один удар под ребра — на сей раз кулаком.
Но Павел в преддверии гибели явно испытал внезапный прилив мужества и сообразительности. Как выяснилось, скульптурное изображение Фридриха Великого стояло на письменном столе государя отнюдь не красоты ради. Схватив статуэтку за голову, Павел с силой ударил ею о столешницу, и глиняный Фридрих с немелодичным дребезжаньем раскололся на множество узких и острых осколков.
Казалось, император хочет звуком бьющейся керамики привлечь внимание тех, кто стоит за дверью его спальни. Но потом все увидели: Павел Петрович держит в руке короткий сверкающий кинжал, рукоятью которого служит голова его кумира — прусского короля. Взмахнув этим кинжалом, он рассек Татаринову рукав камзола — впрочем, даже не поранив полковника. Но тот всё же отшатнулся от Павла — убрав руку от его лица. Да и все, кто находился подле императора, подались в стороны.
В эти мгновения, пока длилось общее замешательство, Павел, быть может, сумел бы выскочить из спальни в переднюю. Но вместо это он крикнул еще раз — теперь уже в полный голос:
— На помощь! Сюда! — И принялся чиркать по воздуху своим кинжальчиком — словно бы и впрямь рассчитывал отбиться им от восьмерых вооруженных шпагам людей.
А между тем ошеломление заговорщиков почти тотчас сменилось бешеной яростью. Все они, нацелив шпаги на Павла, стали к нему подступать — за исключением Талызина, который шагнул к двери императорской спальни и подпер её ручку одним из стоявших у стены стульев. После чего еще и привалился к двери левым плечом, держа в правой руке — острием в пол — свою шпагу. Аннинский крест на её эфесе полыхал рубиновой густотой, как свежее клеймо каторжанина.
Между тем гвалт в прихожей не прекратился, но и не усилился после прозвучавшего призыва на помощь. В равной степени было вероятно, что люди за дверью его не услышали — или что услышали, но теперь медлят что-либо предпринять: совещаются, как им быть. Талызин понимал: тех, кто гомонит сейчас перед спальней императора, устроенная препона едва ли задержит надолго. Однако — всё зависело от их намерений. А также — от времени. Если к тому моменту, когда они вломятся в спальню, Павел (будет убит) уже не будет царем, то даже верным ему людям сражаться будет не за кого.
И был еще один резон, который удерживал Петра Александровича подле двери. Он положил для себя: если за нею и вправду окажутся преданные Павлу гатчинцы, то он, Петр Талызин, непременно погибнет в схватке с ними. Так что перестанет иметь значение и попрание им присяги, и участие в вероломном сговоре против бесталанного и несчастного государя.
Рядом с дверью висел на стене пейзаж в золоченой рамке, на котором утлое суденышко боролось с бурными валами моря. И этот кораблик с порванным белым парусом казался Петру Александровичу странно похожим на императора в ночной сорочке, размахивающего коротеньким стальным клинком. Ни Талызин, ни его сотоварищи не знали, сколь устрашающим и диковинным образом клинок этот вот-вот будет использован.
Глава VIII
Новый император
11–12 (24) марта 1801 года. Санкт-Петербург
С момента, как заговорщики услышали голоса в прихожей, даже и минуты не прошло. Но тем, кто был в спальне императора, мнилось, что за это время мир мог быть семь раз сотворен! И это невероятно растянувшееся время словно бы высосало все энергетические флюиды — что у заговорщиков, что у их жертвы. Так что на миг все замерли недвижно и беззвучно; даже царь перестал вдруг размахивать своим кинжальчиком — и застыл, держа его перед грудью, не пытаясь повторно позвать на помощь или пробиться к дверям.
Первым опомнился Беннигсен.
— Да отберите у него кто-нибудь эту его зубочистку! — зло прошипел он. — И, ради всего святого, сделайте всё тихо!
Заговорщики снова подступили вплотную к Павлу Петровичу. И кто-то — вроде бы, Герцфельдт, — ударил по клинку императора своей шпагой, попытавшись выбить его из руки самодержца. Но — тот всё-таки удержал свое оружие. А затем совершил поступок немыслимый и никем не ожидаемый.
Оскалив зубы, император перекинул кинжал в левую руку, а правую тотчас положил на стол — так, что поверх столешницы легли только указательный и средний пальцы. После чего очень быстро — явно боясь передумать, не совладать со страхом, — рубанул по этим пальцам своим кинжальчиком. И, надо полагать, кинжал его был остер, как язык римского поэта-сатирика Ювенала. Словно хирургический скальпель, он начисто отсек императору два пальца на правой руке. После чего выпал из левой руки ослабевшего Павла Петровича — и ударился об пол почти одновременно с двумя отсеченными царевыми перстами. При этом от головы глиняного Фридриха откололись букли и косица на парике, так что прическа пруссака стала напоминать короткую солдатскую стрижку, принятую в войсках Суворова и Потемкина.