Белый шелк набухал кровью так быстро, что Талызин уже решил: вот сейчас Платон Зубов попросит еще кого-нибудь распоясаться. Однако до этого дело не дошло. Император, лицо которого было до этого синюшно-бледным, внезапно весь побагровел — будто он целый день провел под палящим солнцем или на сильнейшем холоде. Потом лик его стал стремительно темнеть, и по бурой коже заструился пот. А на шее Павла неритмично запульсировала, зашлась трепетом сонная артерия — как пламя свечи на ветру.
— Господь Всемогущий!.. — Николай Зубов, стоявший в двух шагах от императора, оторопело перекрестился. — Что это с ним?
Павел же — будто пытаясь ответить на этот вопрос — раскрыл рот. Но исторглись из него отнюдь не слова: его вытошнило на запятнанную кровью ночную сорочку.
— Ба! — снова воскликнул Беннигсен. — Да у него ведь — мозговой удар!
При этих словах заговорщики почти в унисон вздохнули — удивленно и недоверчиво. Один только Платон Зубов издал что-то вроде нервического смешка — который, впрочем, он тут же замаскировал деланным кашлем.
Но тут Петр Александрович вынужден был отвлечься от поразительной картины. Дверь, которую он подпирал плечом, вдруг задрожала: её ручку начали дергать снаружи. Дергали несильно — как голландский тюльпан, который хотят сорвать, не повредив стебля и луковицы. И никто, кроме самого Талызина, этого пока не заметил. Все ошалело глядели на красного и потного, словно городской банщик, императора.
Петр Александрович придвинулся к двери как можно ближе, почти что припал к ней ухом — пытаясь разобрать произносимые за ней невнятные слова. Кто-то — двое или трое мужчин — переговаривались невнятным шепотом; опознать их голоса Талызину не удавалось.
А потом у него за спиной, в спальне, раздался грохот: звук падения чего-то массивного, перешедший в протяжный, вызывающий нытье в зубах, скрежет по полу. Такая какофония возникает, если грозой выбьет окно, и мебель сдвигается с места, толкаемая напором вихря и оконными рамами. Талызин сперва так и решил: это гроза добралась до Михайловского замка. Но, когда он обернулся, его заблуждение мгновенно рассеялось.
Да, мебель — письменный стол и вольтеровское кресло императора — и впрямь оказались подвинуты в разные стороны. А последнее еще и лежало на боку, упершись одним их боковых крылообразных выступов в раскладную кровать Павла. Ясно было: именно грохот падения кресла и предварял адский скрежет в спальне, всё никак не прекращавшийся. Но вовсе не дурная погода оказалась тому виной.
Император, повалившийся вместе с креслом на пол, бился теперь в корчах. Причем с такой силой, что ноги его, упиравшиеся в боковину письменного стола, двигали этот предмет мебели по паркету, на котором оставались глубокие белые борозды. Одновременно двигалось и вольтеровское кресло; но благодаря мягкой обивке его перемещения производили куда меньше шума.
Однако сильнее, чем само это зрелище, Талызина поразила реакция его соратников-заговорщиков на происходящее — до такой степени, что на минуту он перестал вслушиваться в голоса за дверью. Никто не только не сделал попыток помочь императору (это-то как раз было понятно), но даже не попробовал приблизиться к нему — дабы воспользоваться моментом его полной беспомощности.
Все встали подле Павла почти в кружок — словно кучка зевак вокруг ярмарочного факира, глотающего остро заточенные шпаги или дышащего огнем. И — все глазели, как на представление, на корчившегося в судорогах, окровавленного царя. Он не кричал, не просил о помощи, даже не проклинал собравшихся вкруг него недругов — только издавал какое-то едва слышимое мычанье. Ночная рубашка на нем сбилась, непристойно обнажив его тощее тело, а вот повязка из шарфа осталась на руке — не размоталась. Платон Зубов явно не манкировал обязанностями новоявленного лекаря, когда затягивал её.
Из-за судорог император с такой силой бился об пол, что на теле его там и сям виднелись уже кровоподтеки. И даже крепкое вольтеровское кресло не выдержало многочисленных резких ударов — от него отвалился правый, изгвазданный кровью, подлокотник. А кресельная подушка выпала и отлетела к са́мой стене, возле которой и замерла вертикально — привалившись к белой с золотой резьбой панели.
Тут,однако, Петр Александрович отвлекся от ужасного и диковинного зрелища. Один из тех, кто находился сейчас в передней, за дверью, чуть возвысил голос. И Талызину показалось, что он уловил хорошо знакомые ему интонации. Но сказать наверняка он пока не мог, так что снова припал к двери. А потому чуть было не пропустил развязку совершавшейся драмы.