Привлекло его внимание то, что скрежет сдвигаемой мебели и звуки ударов об пол вдруг смолкли — так нежданно, что от внезапной тишины у Петра Александровича даже слегка заложило уши. Обернувшись, он увидел: судороги у императора прекратились, что да, то да. Зато теперь Павел Петрович выгнулся над полом невероятной застывшей дугой — так, что лишь его босые пятки да затылок касались паркета, а всё тело образовывало почти идеальный полукруг. При этом на лице императора возникло некое подобие сардонической, закостеневшей ухмылки. И это уже было признаком не апоплексии, а недуга совсем иного рода! У Талызина примерно год назад один из солдат в полку скончался от такого — лекарь только руками развел, сказал:столбняк,помочь невозможно. И Петр Александрович точно знал, что хворь эта уж никак не может развиться у человека в одну минуту!
Но тут тело Павла Петровича обмякло, расслабилось и с такой силой грянулось об пол, что от сотрясения упавшее кресло императора потеряло второй подлокотник, а стоявшая торчком у стены подушка всё-таки упала — с мягким хлопко́м. Этим-то звуком всё и закончилось. Тело императора замерло недвижно. И жуткая гримаса будто оттиснулась на его лице — как если бы оно было гравюрой безумного англичанина Уильяма Блейка. Застыли и все заговорщики — словно позабыв, кто они такие, для чего явились сюда и что может ожидать их, если их замыслы пойдут прахом. Единственное, что двигалось в покоях императора — это дверная ручка, ходившая вверх-вниз под чьей-то ладонью.
Петр Александрович, вздрогнув, с трудом отвел глаза от чудовищной гримасы на лица Павла. А потом свободной от шпаги левой рукой убрал стул из-под дверной ручки и потянулся, чтобы отодвинуть на двери щеколду.
— Талызин, что вы делаете! — в ужасе воскликнул князь Яшвиль — единственный, кто заметил его движение.
Он ринулся к генерал-лейтенанту и схватил его за руку — за запястье, под обшлагом камзола; пальцы князя были холодные и потные. С отвращением Петр Александрович выдернул руку и толкнул Яшвиля раскрытой ладонью — так, что тот покачнулся, сделал два шажка назад, выронил шпагу и едва удержался на ногах. На лице Владимира Михайловича Яшвиля сперва отобразились обида и изумление, и только потом — мстительный гнев.
— Измена! Талызин — изменник! — прокричал он — так, что Беннигсен, призывавший давеча к тишине, даже вздрогнул; а Яков Скарятин, кинувшийся было снимать шарф со своими инициалами с руки мертвого императора, обернулся, до Павла Петровича не дойдя.
Петр Александрович, уже снова потянувшийся к дверной щеколде, ощутил, как на скулах его дернулись желваки. Не то, чтобы он не считал себя изменником — он понимал, что он изменник, да. Однако совсем не в том измена его состояла, о чем кричал сейчас этот шут гороховый Яшвиль.
— Вы, князь, — выговорил он тихо и ясно, — вольны завтра прислать ко мне, в Лейб-кампанский корпус, своих секундантов. А сейчас благоволите умолкнуть!
Но Яшвиль сделал вид, что он и не услышал о предложенной дуэли. Подобрав с полу шпагу, он метнулся с нею к Талызину — чей клинок был опущен острием вниз. И, вероятно, нанес бы Петру Александровичу удар в незащищенный левый бок — когда б ни штабс-капитан Скарятин. Тот в последний миг успел отбить своей шпагой клинок Яшвиля, а потом встал так, чтобы оказаться между ним и Талызиным.
— Не угодно ли прямо сейчас крестить шпаги, князь — со мною? — вопросил он.
Но до этого всё-таки делоне дошло: подскочил Беннигсен.
— Что вы, господа, что вы! — зашептал он. — Да разве можно — в такой-то момент, когда…
Договорить он не успел. Талызин отпер, наконец, дверь императорской опочивальни. И внутрь тотчас шагнули двое.
— Ну, судари мои, напугали же вы нас! — услыхали все голос графа фон дер Палена — того, чьи мягкие интонации Талызин сумел уловить даже через дверь; из-за плеча графа на всю открывшуюся картину глядел бледный, как тень отца Гамлета, плац-адъютант Аргамаков. — Мы уж думали: коли вы здесь заперлись, то всё пошло не по плану!
Пален словно бы и не видел Талызина, стоявшего в одном шаге от него — как раз таки в нарушение пресловутого плана; впрочем, ясно было: не о таком нарушении граф тревожился.
— Знали бы вы, что мы тут пережили, ваше сиятельство! — Беннигсен от облегчения зашелся нервическим смешком. — Вы бы хоть голос подали — дали бы нам знать, что это вы со своим отрядом там, за дверьми!
Граф Пален хотел было ответить ему, даже рот раскрыл — да так с раззявленным ртом и замер: увидал безжизненное тело императора на полу. С трудом Пален сглотнул слюну, кашлянул, и лишь потом выговорил: