— Матерь Божья, да что же это у него с лицом-то? Чему это он так ухмыляется? Он вообще — жив или?..
Вопрос был странен, но никто ему словно бы и не удивился: заговорщики ведь пульс у императора не проверяли и зеркало к его губам не подносили!
— Ну-ка, принесите сюда лампу! — потребовал граф. — Нужно его с тщанием осмотреть!
— Да, сейчас, сейчас! — засуетился Беннигсен; однако нигде в опочивальне подходящей лампы видно не было, и он выскочил в прихожую, где сейчас толпились и толкались те, кого в Михайловский замок привел Пален.
Тут только граф обратил внимание на Талызина — у которого по-прежнему была обнаженная шпага в руке. Да и Яшвиль со Скарятиным свои шпаги в ножны так и не убрали.
— Что это вы, господа! — попенял им Пален. — Я думал, мне погрезилось, что вы тут вздумали ссориться, а теперь вижу — всё и взаправду так! Прекратите, Бога ради! Разве до того нам сейчас? Спрячьте, спрячьте ваше оружие!
И все трое (Яшвиль — последним) свои шпаги сунули в ножны. Тут подоспел и Беннигсен — с масляной лампой в руках. Пален лампу у него взял и приблизился с нею к императору.
Но прежде, чем граф осветил ею лицо Павла, случилось еще одно происшествие — мелкое и откровенно трагикомичное. Николай Зубов, который теперь глядел на всех победительно, решил, как видно, разжиться сувениром в память о минувшей ночи. Два пальца императора так и лежали на полу. И Николай Александрович наклонился, поднял их с паркета (без малейшей брезгливости) и стал убирать в овальную золотую табакерку, что была у него при себе. Однако пальцы князя мелко подрагивали — то ли от пережитого нервного напряжении, то ли из-за недавней попойки. И, когда он, положив под золотую крышку отсеченные персты, стал убирать табакерку в карман мундира, та у него их руки выскользнула. И упала — но не на пол, а на голову Павлу, оставив глубокую вмятину у того на виске.
— Ох, князь, да что же это вы! — воскликнул Пален. — Убить вы его, что ли, собрались?
При этих словах графа Талызин не расхохотался только потому, что боялся: начни он смеяться — и долго не сумеет остановиться. Не нужно было быть лейб-медиком, чтобы понять: в теле императора к тому моменту оставалось жизни не больше, чем в развалившемся на части вольтеровском кресле. Но и всех остальных замечание Палена ничуть не рассмешило, а менее других — Николая Зубова. Переменившись в лице, тот подобрал с полу тяжелый золотой предмет и принялся отряхивать висок императора — словно рассчитывал таким образом стереть с него отметину, табакеркой оставленную.
Петр Александрович невольно наблюдал за его тщетными усилиями, когда прямо у себя над ухом услыхал встревоженный шепот Яши Скарятина:
— А вы не видали, Петр Александрович, кто забрал мой шарф?
Тут только Талызин заметил, что шарф Скарятина, которым еще пару минут назад была обвязана рука Павла, теперь пропал. На полу рядом с мертвым телом его не было, и ни у кого в руках — тоже.
— Нет, не видал, — тоже шепотом произнес Талызин. — Но вы не переживайте: главное — его не осталось при императоре!
Про себя он подумал, что нужно будет потом вызнать, кто именно скарятинскую вещь забрал. Но — как оказалось, вызнавать что-либо было уже поздно.
А между граф Пален опустился на одно колено, воздев руку с лампой. И принялся всматриваться в лицо покойника, будто и не замечая мельтешения Николая Зубова.
— Что же это он у вас весь в кровоподтеках да в ссадинах? — с укором проговорил граф.
— С ним, ваше сиятельство, удар приключился, — встрял Татаринов. — И он об пол сам бился — мы его не трогали!
— Да полноте — какой же это удар? Это форменный tetanus. — Образованный Пален по-латыни назвал тот недуг, о каком вспоминал недавно и Талызин. — Верный знак: такая вот сардоническая улыбка! И как её теперь убрать-то — он ведь отошел с нею на устах! А нам тело нужно будет показать императрице Марии Федоровне. И еще — в Петропавловском соборе его выставить!..
— Да не переживайте вы так, дражайший Петр Алексеевич! — К графу приблизился Платон Зубов — повеселевший, полный радостного спокойствия, — и взял лампу у Палена, а затем протянул руку, помогая тому встать. — Найдем хорошего гробовщика — и он придаст ему пристойный вид! Время, конечно, на это понадобится. Но нам ведь теперь спешить-то и некуда!
— А вот тут вы решительно не правы, дражайший князь! — раздался вдруг голос, в котором явственно ощущался грассирующий французский выговор. — Поторопиться нам очень даже нужно! Где тот предмет, который вы забрали?