Талызин-первый покачал головой:
— Сдаётся мне, доктор, подстроить такое заражение было маловероятно! А вот шарф Скарятина…
— А вы знаете, — повернулась в нему Лара, — ведь даже Александр Сергеевич Пушкин верил в то, что Павел Первый был задушен именно скарятинским шарфом?
— Это какой Пушкин? — спросил Талызин-второй.
А Николай с неприятным чувством осознал: то, что Лара обратилась к их Талызину, вызвало у него самого чувство жжения в желудке, и перед его глазами на миг вспыхнули яркие световые точки. Однако он сделал над собой усилие — проговорил ровно:
— Уверен, что с шарфом Якова Скарятина и вправду заранее поработал этот Леблан. Нанес на него особые знаки, которые вызвали бы смерть императора, какую бы рану тот ни получил. И Скарятину заранее было велено: отдать этот шарф князю Зубову по первому его требованию. Так что, Петр Александрович, — оба Талызина при этом обращении повернули к нему головы, но сам Николай смотрел только на Талызина-второго: — хотелось бы услышать от вас всю историю целиком! Рискну предположить, что вы нам её не досказали.
— А вы догадливы, господин Скрябин! — Бывший генерал-лейтенант осклабился, и морщины на его лице, покрытом седоватой щетиной, проступили ещё более отчётливо. — Ну, что же — слушайте, что было после того, как император восстал из мёртвых, а ваш покорный слуга покинул сцену этого спектакля. Я-то думал, что был его постановщиком, ан нет: мы все оказались в нем марионетками на ниточках!
Дождь продолжал рыхлить ноздреватый мартовский снег в аллеях парка, что примыкал к Михайловскому замку. И, когда Талызин провел рукой по своему лицу, то обнаружил, что ладонь его стала влажной. Но были то слезы или капли дождя — Петр Александрович и сам не знал. Странное чувство — чувство сновидения — посетило его. Ему, однако, померещилось не то, что события минувшей ночи были сонной фантазией. Отнюдь нет. Всё обстояло как раз наоборот. Он испытал непреложное ощущение: явь закончилась только что, мгновение назад, и теперь для него, генерал-лейтенанта Талызина, начинается сон. И сну этому никогда уже не суждено будет прерваться. Ужасающая пустота наполнила его душу — как будто разом исчезло всё то, что составляло сам смысл существования Петра Талызина, генерал-лейтенанта и командира лейб-гвардии Преображенского полка.
И тут вдруг он услышал у себя за спиной веселый голос:
— Ну вот, Петя, всё и завершилось благополучно!..
Решив, что он странным образом ослышался, Талызин мгновенно обернулся. И увидел, что позади него стоит, улыбаясь, князь Платон Зубов — похоже, шедший за ним следом.
— Выходит, ты всё заранее знал — о том, что произойдёт? — спросил Талызин — для которого, впрочем, ответ был уже очевиден.
На миг Платон смешался, и на его красивом лице отобразилось смущение. Но он быстро с собой совладал.
— Знал доподлинно, само собой! Потому и попросил тебя пойти с нами в спальню императора — хотел, чтобы и ты присутствовал при событии! Это в твоих же интересах было, — проговорил князь Платон, всегда любивший напустить туману и получавший от этого удовольствие.
— Что доподлинно знал — это вряд ли, — заметил Талызин. — Будь так, ты не стал бы добиваться от императора отречения. Полагаю, этот шельмец Леблан использовал тебя втёмную. Равно как и Яшу Скарятина.
«А ведь Яша хотел меня предупредить, да я не стал его слушать», — с запоздалым и бесполезным сожалением прибавил Талызин мысленно.
— А вот и нет! — Светлейший князь Зубов, тридцати четырех лет о роду, захихикал, как маленький мальчик. — Наша с месье Лебланом задача только упростилась бы, если бы пришлось иметь дело с отрекшимся государем. Подписанное отречение стало бы дополнительным козырем для нас — там ведь не была проставлена дата. Но — уж как всё вышло, так и вышло. Да вышло-то — во многом благодаря тебе! Кабы не ты — тот часовой вмиг поднял бы тревогу. Что ты сделал с ним? У тебя есть какой-то особенный дар?
Талызин ничего не ответил — только опустил голову. И стиснул зубы так, что сам ощутил: на скулах его заиграли желваки.
— Ну, да ладно! — Зубов слегка хлопнул его по плечу. — Твой дар — это не моё дело. Главное — месье Леблан своё обещание сдержал: император наш сделался другим. И никому из тех, кто присутствовал при его преображении, он навредить не сможет, даже если захочет. Французский лекарь о том сказал мне сразу — чтобы я не упустил случай стать свидетелем. А, впрочем, — он беспечно взмахнул маленькой рукой, затянутой в белую перчатку, — император теперь переменится самым решительным образом: самодурствовать перестанет. Леблан это пообещал твёрдо. Да и то сказать: гвардия ведь могла бы и ещё один поход на Михайловский замок устроить, окажись иначе!