Почти тотчас она устыдилась этого своего поступка. Но всё равно — простояла секунд пять или шесть с закрытыми глазами. А когда наконец-то их открыла, то едва смогла поверить в то, что увидела. Заподозрила даже, что всё это — обман зрения, которое играет с ней шутки из-за того, что внезапно пропала красноватая подсветка, которая до этого озаряла место действия. Хотя на самом-то деле всё по-прежнему было неплохо видно, поскольку за окнами дома продолжали гореть свечи.
Так что Лара могла отчетливо разглядеть, как двускатная крыша, которую создал из земли Николай, исчезала, распадаясь на маленькие вихри, которые один за другим ввинчивались обратно в землю. При этом ни один гейзер из песчаной почвы больше в усадебном дворе не бил. А вздутия, которые их порождали, сами собой закрывались — напоминая лепестки подсолнуха, когда они смыкаются на ночь. Затихли впряженные в коляску лошади: перестали ржать, лишь переминались теперь с ноги на ногу. Но главное: Коля, стряхивая с себе земляной налёт, уже бежал к ней и к Михаилу Афанасьевичу. А Яков Скарятин и Наталья Щербатова, которых держал под руки Миша Кедров, уже поднимались на крыльцо господского дома. Да и Самсон, успевший уже встать на ноги, явно собирался к ним присоединиться.
— Живее, нужно поспешить! Это долго не продлится! — Коля оказался рядом раньше, чем Лара успела всё увиденное осознать, и стиснул её ладонь.
Только тогда Михаила Афанасьевич перестал девушку удерживать — можно сказать, передал её жениху с рук на руки. А Николай сразу же вложил в другую Ларину ладонь латунную коробочку, украшенную яшмой.
— Пусть будет у тебя, — сказал он. — Надеюсь, в щербатовском доме отыщутся зеркала побольше!
И они все трое: Скрябин и Лариса — чуть впереди, Михаил Афанасьевич — за ними следом, — устремились к воротам усадьбы. Бегом они пересекли двор, который будто перекопала стая кротов размером с носорога, и взлетели на крыльцо, где их поджидали только Давыденко с Кедровым. Все остальные уже переступили порог дома и ошеломленно взирали теперь из прихожей на непонятных гостей.
— Все — немедленно внутрь! — велел Николай. — И дверь нужно сразу же запереть!
Так они и поступили. И лишь тогда, когда на входной двери лязгнул последний засов, задвинутый Самсоном, Скрябин повернулся к Щербатовым и к Якову Скарятину:
— Мы рады вас приветствовать, дамы и господа! Надеюсь, наш поздний и неожиданный визит не слишком сильно вас ошеломил?
Повисла пауза, которая длилась не меньше четверти минуты. И Лара за это время успела представить себе, как они сейчас смотрятся со стороны: четверо мужчин, трое из которых грязны как черти, и одна растрепанная девица, переодетая в мужское платье. Но, наконец, князь Григорий Алексеевич Щербатов: седовласый мужчина лет семидесяти, с умными и чуть насмешливыми глазами, над которыми нависали кустистые брови — выступил чуть вперёд и промолвил:
— Я счастлив буду назвать вас своими гостями, господа! — На миг он задержал взгляд на Ларе, и уголки его губ иронически дрогнули, но ничего прибавлять о дамах князь не сказал, и сказал вместо этого: — Вы проявили чудеса отваги, спасая дорогих нам людей, за что мы все безмерно вам благодарны. Но, надеюсь, теперь мы можем отрекомендоваться друг другу?
— Ох, князь! — Николай, которого наверняка меньше всего волновали сейчас требования политеса, покачал головой и улыбнулся одними губами. — Подлинные-то чудеса творятся здесь, у вас!
Николай Скрябин порадовался тому, что Талызин-второй оформил для него передаточную грамоту по всем правилам. Ибо, после того, как он себя назвал и объявил, что стал новым командором Мальтийского ордена — по волеизъявлению Петра Александровича Талызина — Яков Скарятин тут же вскинулся:
— Так вы состоите в родстве с его высокопревосходительством?
— Я его двоюродный племянник, — не моргнув глазом, заявил Николай.
И предъявил документ, который Скарятин и князь Щербатов вместе изучили После чего Яков Федорович удовлетворенно кивнул:
— То — рука господина Талызина. Я хорошо знаю его почерк!
А уж, казалось бы, мог бы и на слово поверить человеку, который только что спас жизнь ему самому и его невесте! Николай понял, что эта мысль не вызвала у него иронической усмешки. Напротив, он ощутил: губы его кривятся в очень даже недоброй улыбке. Уж не Якову Скарятину, несостоявшемуся цареубийце, было строить из себя эксперта по оценке подлинности документов!
Однако собственное негодование по этому поводу Скрябина озадачило и даже слегка расстроило. Он подумал: или недавние события очень уж сильно вымотали его, или — что-то было не так с этим местом. И с усадьбой Щербатовых, и с самой этой Москвой. Имелось здесь нечто, заставлявшее его впадать в раздражение и гнев без особенно веских на то причин.