— Простите, что подвел вас, ваше высокопревосходительство!
Талызин же только рукой махнул:
— Не ваша вина, штабс-капитан! Я и сам показал себя в этой истории глупцом. А сейчас ступайте-ка обратно в измайловские казармы! И не волнуйтесь: я брошу своё расследование. Смысла в нем всё равно нет. Что случилось, то случилось. Во главе нашей империи — более не Павел Петрович Романов. И вряд ли месье Леблан затеял свои магические экзерсисы единственно ради развлечения.
Глава XIII
«Ад пуст! Все дьяволы сюда слетелись!»
Август 1801 года. Москва
Усадьба князей Щербатовых
Скрябин видел, с каким пристальным вниманием Григорий Алексеевич Щербатов слушал рассказ будущего зятя. И, хоть история эта была князю в общим чертах известна, он и теперь наверняка ни слова не упустил. Как, впрочем, и сам Николай. Хоть у того под конец скарятинского рассказа начало вдруг беспокойно свербеть в мозгу. Ощущение было такое, будто невидимый комар тоненько и омерзительно пищал на одной ноте. Что-то было не так. Но что именно — этого бывший старший лейтенант госбезопасности уловить никак не мог.
А Яков Скарятин закончил, наконец, говорить. И князь Григорий Алексеевич покачал головой:
— Как по мне, те, кто прислал сюда землекопов, просто перестраховались. Ну, допустим, вы знаете, что тот злополучный шарф остался у Ольги Александровны Жеребцовой, урожденной Зубовой. И что с того?
— А вот не скажите, князь! — Николай, не удержавшись, взъерошил волосы у себя на затылке — всегда так делал, когда напряженно о чем-либо размышлял. — Шарф в этом деле — не просто вещественное доказательство. Для месье Леблана он был — орудие действия. Предмет, критически важный для его обряда. И по какой-то причине французскому доктору нужно, чтобы данный предмет оставался в целости и сохранности. Уничтожить его — сжечь, к примеру, — Леблан явно не может. Да наверняка и не хочет. Как-никак, этот шарф — рычаг давления на господина Скарятина. А через него — и на генерала Талызина. И никто посторонний не должен даже близко подобраться к сему чародейскому шарфу!
Лара не удержалась — едва заметно фыркнула при последних словах Николая. А потом проговорила:
— Может, он — как пресловутая Кощеева смерть в сказках? Уничтожишь шарф — и ревенант не сможет изображать из себя живого человека? Вас-то, Яков Фёдорович, ваши наниматели застращали. Вы для них не опасны. А с семейством князя Щербатова — ситуация иная. Оно для тех людей — непредсказуемый фактор угрозы.
Скрябин заметил, как перекосилось лицо Якова Скарятина, когда он услышал слова Лары. Однако вслух своего недовольства измайловский полковник в отставке не выразил. Зато Михаил Афанасьевич, который уже с четверть часа явно прислушивался к чему-то — помимо рассказа Скарятина прищурившись, — вдруг заговорил.
— А меня вот терзает смутное сомнение, — произнёс Булгаков; и тон его мог бы показаться ироническим тому, кто не был с ним хорошо знаком. — Вы уверены, Лариса Владимировна, что одно лишь семейство князя — фактор угрозы для господ, подменивших императора Павла своим ставленником?
— Что вы хотите этим сказать? — Лара и Николай спросили это почти в унисон.
— А вы прислушайтесь! — Михаил Афанасьевич повёл рукой в сторону тёмных окон княжьего кабинета, а потом окинул взглядом собравшихся вокруг людей.
Пару секунд царило молчание, а потом Самсон Давыденко заявил:
— Я лично ничего не слышу.
— И я тоже, — согласился с ним Миша Кедров. — Причём — совсем ничего.
А Николай подумал: даже комариного писка, который давеча ему мерещился, в этой комнате сейчас не раздавалось.
— Вот именно, — Михаил Афанасьевич кивнул — словно бы непринуждённо. — Совсем — ничего. Тут собачонка какая-то всё брехала в отдалении, но я уже минут десять её не слышу.
— Может быть, просто… — начала было говорить Лара.
Но Скрябин, сидевший в соседнем с нею кресле, взмахом руки остановил её. А потом, сорвавшись с места, ринулся к ближайшему к окну. Хотя, в общем-то, он и без того уже всё понял.
Мысленно Николай ругал себя последними словами за то, что так лопухнулся. Ну, как он мог поверить в ту лёгкость, с которой Ксафан и его подручные позволили выдворить себя с поверхности земли? И всего лишь — при помощи малюсенького зеркальца, даже без тех символов, которые Скрябин почерпнул когда-то из трактата Агриппы Неттесгеймского? Разве же неясно было: инфернальные твари просто морочат им, людям, головы. Чтобы они, люди, сами поместили себя в ловушку, да ещё и двери заперли. А, в довершение всего, ещё и пустились в разговоры, выдав всё, что им было известно. И в том, что дьявольские сущности слышали каждое слово, что было произнесено в кабинете князя Щербатова, Скрябин теперь ни секунды не сомневался.