Но додумать эту мысль Николай не успел: Мишка вдруг схватил его за рукав сюртука. Так что левая рука Скрябина, недавно задетая пулей, отозвалась болью. А Кедров между тем указал на потолок — так, чтобы это увидел Николай. И тот, вскинув голову, мгновенно и сам уловил звуки, которые услышал Мишка. Тихое непрерывное шуршание доносилось оттуда, где должен был находиться чердак двухэтажного особняка.
Означать это могло только одно: адские землекопы сумели уже полностью похоронить щербатовский дом под слоем песчаной почвы. И, надо думать, через слуховые окна она попадала теперь на чердак. Николай представил, какое зрелище будет ждать жителей Копьёвского переулка, когда рассветет: на месте княжеской усадьбы они обнаружат подобие скифского погребального кургана. И, подумав об этом, Скрябин ощутил, что вот-вот расхохочется. Сдержаться ему удалось с колоссальным трудом. Он лишь потому сумел это сделать, что опасался напугать своего друга, который непременно решил бы: он, Николай Скрябин, тронулся умом. И только во вторую очередь Скрябину пришло соображение, что громкий звук может выдать их местоположение инфернальным тварям.
«Что же всё-таки сказал такого Яков Скарятин, чтобы нас всех решили закопать заживо?» — снова промелькнул в голове у Николая вопрос.
Он и князю Щербатову его задал — написав на листке бумаги — прежде чем Григорий Алексеевич вместе с Самсоном покинул кабинет. Но Щербатов лишь плечами пожал: дескать, понятия не имею. А потом ещё раз поглядел на листок, переданный ему Николаем, и брови князя приподнялись в удивлении. «Ну, ясно, — только и подумал Скрябин. — Я в дореволюционной орфографии не силён. Представляю, сколько я наделал ошибок!»
Однако сейчас о подобных пустяках смешно было переживать. И даже шелест земли на чердаке — это было не самое важное. Николай опустил голову и указал другу на двери столовой, голоса за которыми вдруг стихли. И они двое снова двинулись туда — ступая уже куда более поспешно. Они и так потеряли уже непозволительно много времени. Да и скрип половиц под их ногами вряд ли уловило бы даже демонское ухо — сквозь однообразный шорох сыпавшейся земли.
Михаил Афанасьевич Булгаков, который не стал бы ругаться матом, даже если бы потолок свалился ему на голову, всё же вынужден был признать: безобразный монолог Давыденко худо-бедно сдерживал метателей земли. А теперь, когда Самсон отправился вместе с князем Григорием выполнять поручение Скрябина, заоконные твари будто с цепи сорвались. И он сам, и Лариса Рязанцева, вдвоём с которой они остались в княжьем кабинете, отлично видели, что происходит со стёклами: то, что обращено было на улицу, уже частично растворилось усилиями волка-ворона Амона. И теперь сквозь круглое отверстие с оплавленными краями, напоминавшее корабельный иллюминатор, земля сыпалась в пространство меж оконными рамами. Тогда как Амон (демон, не древнеегипетский бог) перебрался куда-то в сторону. К соседнему окну, надо думать.
Ни у Михаила Афанасьевича, ни у Лары не было возможности даже посмотреть в ту сторону, дабы разглядеть, что там происходит. При свете единственного канделябра, при дерганом освещении, которое давало колеблющееся пламя свечей, они гусиными перьями наносили изображения на листы белой бумаги. И, даже если бы земля начала заполнять саму комнату, они не смогли бы отвлечься от своего занятия. Слишком большой сосредоточенности оно требовало. А ещё — приходилось всеми силами стараться, чтобы не посадить на бумагу кляксу.
— Лучше бы Коля разрешил нам использовать карандаши, — едва разжимая губы, проговорила Лариса.
Видно было, как нелегко даётся ей обращение с гусиным пером и чернильницей. А Скрябин ещё и потребовал, чтобы они использовали не какие-нибудь, а красные чернила. Даже странно, что таковые у князя нашлись! И теперь возникало впечатление, что они не на бумаге делают рисунки, а расцарапывают в кровь чью-то кожу.
— Карандашные символы не получились бы достаточно яркими, — не поднимая головы, сказал Михаил Афанасьевич.
Оба они положили свои листы бумаги на раскрытые фолианты, позаимствованные из книжного шкафа князя Григория. И прятали за их обложками свои диковинные рисунки, как отличники-гимназисты прячут решенные задачи во время контрольных. Помогало ли это соблюсти секретность, когда сквозь окна за ними следили твари из преисподней? Булгаков понятия не имел. И только думал со странной в этих обстоятельствах язвительностью: позвать бы сейчас сюда всех господ большевиков, которые утверждали, что преисподней не существует вовсе!
Те символы, которым надлежало быть яркими, Михаил Афанасьевич и Лариса вынуждены были воспроизводить без надежного образца. Девушка утверждала, что помнит изображения, которые имелись в трактате Агриппы Неттесгеймского. Она сделала даже приписку на листе с инструкциями, которые оставил им Скрябин: Пентаграмма из книги Агриппы — почти такая же, как в «Ключах Соломона». Поэтому самая сложная часть работы легла именно на Лару. Сам же Булгаков лишь копировал то, что наносила на бумагу она. Ведь символы эти отчего-то требовались Николаю Скрябину в двух экземплярах.