От раскатистого «бом-м-м» у Скрябина всё ещё звенело в ушах, когда Бегемот протолкнул-таки свою тушу в окно.
На глумливой звериной морде демона — вид которой заставлял вспомнить и кота,и доисторического ящера — отразилось злобное ликование. А на псевдо-человеческом лице, что имелось у Бегемота на груди, прямо-таки расцвела улыбка. И Скрябин, не размышляя, сделал первое, что пришло ему на ум: швырнул трепыхавшегося жабо-нетопыря, которого он так держал за крыло, прямо в ухмыляющуюся харю демонического создания. И попал в цель — хоть бросать он мог только рукой. Дар его не действовал на живых существ. Жабья башка мелкого беса угодила точнехонько в раззявленный рот Бегемота; демон клацнул зубами, и — лишенное головы тело беса-прислужника свалилось на пол. Но из его шеи тоже не излилось ни капли крови.
Человеческое лицо Бегемота с явным омерзением выплюнуло откушенную голову жабо-нетопыря, и она упала на тот земляной курган, что начал уже вырастать под вторым окном. А Николай, взмахнув серебряным подносом так, как если бы он был ракеткой для тенниса, запустил в Амона тем мелким бесом, который раз за разом ударялся о металлическую преграду. Так бил бы оземь своим мячиком упрямый ребёнок.
«Существует ведь одно поверье — оно оборотней касается… — мелькнуло у Николая в голове. — Считается, что один ликантроп способен убить другого. И тогда никакая серебряная пуля не нужна. Может, и с демонами — так?..»
— Мишка! Самсон! Поторопитесь! — выкрикнул он.
Тварь с перепончатыми крыльями не угодила после его подачи в голову Амона. Однако последствие сделанного броска превзошло все ожидания бывшего старшего лейтенанта госбезопасности. Он сумел поймать волка-ворона на выдохе, когда тот уже нацелился выдуть раскаленную струю воздуха куда-то за спину Николая — туда, где наверняка находился сейчас Скарятин, выталкивавший за двери женщин. Но вместо этого жар из клыкастого клюва ударил в мелкого беса, брошенного Николаем. И жабо-нетопырь, будто нарочно раскинувший свои крылья, завертелся пропеллером в воздушном потоке и шмякнулся прямо на морду Бегемота,находившегося у волка-ворона за спиной.На морду, которая должна была бы принадлежать то ли коту, то ли гигантской рептилии.
А за долю секунды до этого в ту сторону повернулся Ксафан, раздуватель адского огня. И, хоть Николай не увидел у него в руках воздуходувных мехов, с которыми обычно изображали этого демона, какое-то действие тот явно произвёл. Наверняка — неумышленно. Однако роли это не играло никакой: вертящееся тельце жабо-нетопыря вспыхнуло синеватым пламенем в тот самый момент, когда врезалось в звериную морду демона Бегемота. Мигом запахло паленой шерстью. А инфернальный гигант издал вопль обеими своими глотками сразу: и звериной, и псевдо-человеческой.
Пламя в канделябрах задрожало, оконные стёкла завибрировали, а Николай ощутил, как из глаз у него будто порывом урагана выбивает слёзы.
И тут в столовую наконец-то вбежали, тяжело дыша и отдуваясь, Миша Кедров и Самсон Давыденко. При виде них Скрябину померещилось на мгновение: они тащат носилки, на которых шевелится чьей-то тело. И лишь долгую секунду спустя до него дошло: то было огромное, прямоугольной формы, венецианское зеркало в резной дубовой раме. А шевелились в нем отражение людей — не только Давыденко и Кедрова, но и Лары с Михаилом Афанасьевичем, которые ворвались в столовую за ними следом. Последним, впрочем, внутрь вбежал Яков Скарятин, тут же захлопнувший двери столовой и задвинувший на них небольшую щеколду.
«Слишком много! — промелькнула у Николая мысль. — Здесь куда больше народу, чем нужно!..»
Однако не было у них в запасе ни одного лишнего мгновения, чтобы выпроваживать сейчас кого-то за дверь. Бегемот уже стряхнул с морды горящее тело мелкого беса-сателлита; Амон явно собирался окатить столовую новым потоком раскалённого воздуха, который Ксафан, как оказалось, способен был поджечь с такой лёгкостью, с какой спичка поджигает спиртовку; а мелкие бесы с перепончатые крыльями уже образовывали в воздухе подобие организованной эскадры. Явно готовились к чему-то. Тогда как их сотоварищи, остававшиеся снаружи, продолжали забрасывать внутрь дома песчаную почву.
— Мишка, Самсон, кладите зеркало на обеденный стол! — скомандовал Николай.
А потом быстро повернулся к Ларе и Михаилу Афанасьевича: выхватил у них листы бумаги, на которых красными чернилами были нарисованы пентаграммы. Но сперва он отдал серебряный поднос подскочившему к нему Яше Скарятину. И на мгновение увидел отражение себя самого в сияющей поверхности: с встрепанными волосами и почти чёрными радужками глаз. Когда Николай применял свой дар, глаза его всегда становились такими. Ещё удивительно, что Яков Скарятин не завопил от ужаса при взгляде на господина командора!..