Мишка издал потрясённый вздох, а Самсон — изумленный матерый возглас. Однако тут же их восклицания перекрыл звук, одновременно напоминавший и хриплое карканье ворона, и надсадный волчий вой. Можно было не сомневаться: то подал голос Амон — который сразу же и рванулся вперёд. Но, возможно, непечатное словцо, которое позволил себе Давыденко, заставило волка-ворона изменить направление атаки: демон устремился не к Николаю,Самсону и Мишке, а к застывшему с разинутым от изумления ртом Якову Скарятину.
— Полковник, щит! — заорал Скрябин.
Однако Яков Фёдорович даже пальцем не пошевелил: продолжал держать серебряный поднос плоско — как тогда, когда Николай передал ему его. Будто закостенел. Бывший старший лейтенант госбезопасности чуть было не выругался почище Самсона. И сделал то единственное, на что ему хватило времени: выдернул поднос из рук полковника-цареубийцы и выставил его щитом прямо перед лицом Якова Скарятина, в которое целил клыкастым клювом Амон. Но, увы: для этого Николаю пришлось отвести взгляд от рисунка, прижатого к стене. Который, ничем не удерживаемый, заскользил по обоям вниз, а потом, приняв на миг в воздухе горизонтальное положение, плавно спланировал на пол.
Скрябин уловил это самым краем периферийного зрения. И понял, что не успевает сделать ровным счётом ничего: в серебряном щите уже отразился раззявленный зубастый клюв Амона, из которого вырывалась струя раскалённого воздуха. Она ударила в серебряную поверхность, и, отпусти Николай круглый поднос хоть на секунду — лицо Якова Скарятина обварило бы похлеще, чем кипятком.
— Скарятин, держите поднос сами! — рявкнул Николай, вложив в этот возглас и угрозу, и злость.
Но полковник-цареубийца будто в манекен обратился.
И тут вперёд метнулась Лара — стремительно, как кошка, ринувшаяся на мышь. По пути она сшибла стоявшие на камине две парные китайские вазы, которые тут же разлетелись на черепки; но вряд ли заметила это. Она подскочила к листу бумаги — на котором сама же, наверное, и нарисовала красными чернилами «звёздочку» и другие необходимые символы. А потом подхватила листок с пола и прижала его к стене одной рукой: в том же месте же,где он был до этого, растопырив пальцы так, чтобы не закрыть сам рисунок.
Скрябин даже не успел ужаснуться тому, что его невеста вытворяет. Он не столько увидел, сколько догадался: клювастая голова Амона отразилась в серебряной поверхности подноса одновременно с чернильным изображением на листке. Ибо с волком-вороном случилось ровно то же самое, что до этого — с Ксафаном: инфернальное создание будто угодило в зеркальную «мухоловку». Только обратилось оно после этого не в подобие мячика, а в нечто, напоминавшие леденцового петушка, которому приделали длинный, страшенный клюв. Леденец успел даже клацнуть им пару раз, но затем — тоже сделался плоским. И его затянуло внутрь зеркальной поверхности подноса, в которой одновременно с нарисованной пентаграммой отразилась и Ларина рука.
Тут только Яков Скарятин будто очнулся: поднял обе руки на уровень головы, и медленно, будто с опаской взялся за поднос с двух сторон. Не исключено, что серебряный предмет мог бы горячим: дыхание Амона наверняка нагрело его. Однако Николай сомневался, что Яков Фёдорович опасался именно обжечься.
— Лара, вернись назад! — крикнул Скрябин. — Я буду держать рисунок сам.
Однако девушка, вторую он любил, не успела стронуться с места. Что, вероятно, её и спасло. Гигантская туша Бегемота, устремившегося вперёд, заняла собою, казалось, всю столовую целиком. Лара прижалась к стене, но листок с рисунком так и не выпустила — продолжила держать его. И гигантская лапа демона — вроде как тигриная, но с копытом, — просвистела прямо возле её бока, когда демон прыгнул на Скарятина.
Сумел бы Яков Фёдорович остаться на месте, не обратиться в бегство, если бы круглый поднос не перекрыл ему обзор?Если бы он увидел, кто совершил к нему прыжок? Может и сумел бы. Но Николай всё равно порадовался, что полковник не видит сейчас Бегемота, у которого шерсть поднялась дыбом, а из звериной пасти капала слюна.
Однако тут же радость Скрябина и улетучилась: он понял, что самый корпулентный из трех демонов оказался отнюдь не простофилей! И отлично понял, что случилось с его сотоварищами. Свой прыжок он совершил, зажмурив обе пары своих глаз: и на звериной морде, и на псевдо-человеческом лице. Так что рисунка, отраженного в серебряном зеркале, попросту не увидел. Правда, атакуя вслепую, он промахнулся: зубы его звериных челюстей хватанули воздух в паре сантиметров от живота Якова Скарятина. И только потому тот не оказался лежащим на полу с выпущенными кишками. Но зато псевдо-человеческие зубы вцепились полковнику в правый сапог, рванули его на себя. И Яков Фёдорович размаху грянулся навзничь. Поднос, впрочем, он так и не выпустил: продолжил держать его перед своим лицом. И принялся дергать ногой, будто в пляске Святого Витта: в безуспешной попытке избавиться от челюстей демона, который вцепился в свою жертву почище любого бульдога. Да еще и выбрал ту ногу, в которую Скарятин был до того ранен: давеча, во дворе щербатовского особняка, у молодого полковника наблюдалась именно правосторонняя хромота.