А Булгаков удовлетворенно кивнул:
— Раз он принял всю дозу целиком, то должен пропасть ещё не меньше трёх часов.
Чтобы изготовить свою «микстуру», Михаил Афанасьевич изъял почти весь запас снотворного, что имелся в доме князей Щербатовых.
— Хорошо! — Николай кивнул. — Я думаю, трёх часов нам хватит с избытком!
Он знал: Талызин-второй должен будет ещё дождаться, пока улан проснется, прежде чем осуществлять своё воздействие. Разве что — генерал-лейтенант в отставке умел и спящих гипнотизировать. А Михаил Афанасьевич между тем издал смешок:
— Ведь это уже мой второй французский пациент! — Он указал на уланского унтер-офицера, на лице которого плясали отсветы факельного пламени, так что казалось: каптенармуса исхлестали по физиономии крапивой; а Булгаков прибавил раздумчиво: — Интересно, где сейчас мой первый пациент-француз — тот подстреленный сапёр? И не придётся ли мне пожалеть, что я спас ему жизнь?..
Последнюю фразу Михаил Афанасьевич произнес так тихо, что услышал её, вероятно, один только Николай — стоявший от него в полушаге.
Человек, который мог бы ответить на вопрос Михаила Афанасьевича Булгакова, имелся. И в то самое время, когда отряд «Янус», пополнившийся новобранцами, собрался в подвале московского особняка, этот осведомленный господин тоже находился в подземном помещении. Только располагалось оно в шести сотнях вёрст от Москвы — под сводами второго из трех этажей, что имелись ниже грунта в Зимнем дворце. Там, в тех покоях, которые являлись когда-то частью Зимнего дома самого Петра Великого, и обустроил свой кабинет месье Леблан.
Там он принимал далеко не всех своих посетителей — лишь тех из них, чьи речи уж никак не предназначались для посторонних ушей. И к этой категории как раз и относился вестник, мчавшийся много часов на перекладных из Москвы, чтобы привести ответ на письмо, отправленное доктором в Первопрестольный град. И сейчас ночной посетитель, сидевший от месье Леблана по другую сторону массивного письменного стола красного дерева, видел, как мрачнеет лицо доктора по мере чтения доставленного послания.
— Вы знаете, что здесь написано? — Леблан поднял глаза на своего визави; обращался он к нему по-русски, хоть и знал: тот изъясняется по-французски не хуже, чем он сам.
— Разумеется. — Платон Александрович Зубов поджал губы. — Я кто, по-вашему: простой почтальон? Для чего, спрашивается, вы меня вызвали из-за границы, а потом ещё и начали отправлять со срочными поручениями — чтобы оставлять в неведении?
— Прошу меня извинить, князь! — Месье Леблан чуть склонил голову — изобразил, будто и вправду извиняется. — Так что же вы сами думаете по поводу того, о чем написал мне в своём рескрипте Ростопчин?
Платон Зубов едва слышно хмыкнул. Потом произнёс с привычной надменностью:
— Как по мне, граф Фёдор Васильевич Ростопчин находится сейчас под сильным впечатлением от того, что в его городе устроил себе резиденцию Наполеон Бонапарт. Отсюда и чрезмерное внимание к тем слухам, которые распространяются среди солдат французской армии. Я лично не стал бы принимать на веру рассказ того мальчишки-сапера, которого будто бы захватил в плен отряд загадочных русских партизан, орудующих в двух шагах от московского Кремля. И то, что они якобы интересовались нынешним местонахождением цесаревича Александра, вполне может быть если не выдумкой этого юнца, то его болезненным бредом.
— А пожар в доме господ Талызиных?
Князь Платон словно бы только этого вопроса и ждал.
— А пожар, — тут же подхватил он, — вне всяких сомнений, имел место. И то, что юный раненый солдат пробыл какое-то время в горящем доме, ещё больше заставляет меня усомниться в его словах. После столь тяжких испытаний его способность здраво рассуждать очень легко могла пошатнуться. И, ежели иных вопросов ко мне не будет, дозвольте откланяться! — И голос Платона Александровича сделался прямо-таки медовым.
На том их встреча и завершилась. А когда лакей месье Леблана пошёл провожать к выходу из дворца бывшего фаворита императрицы Екатерины, сам доктор поднялся из-за стола, подошёл к двери своего подземного кабинета и дважды повернул ключ в дверном замке. То, что надлежало сделать далее Франсуа Леблану, не допускало присутствия никаких свидетелей. И, если до встречи с Платоном Зубовым у доктора ещё оставались сомнения в целесообразности такого, то теперь они развеялись начисто.
— Мне требуется страж, — прошептал он, а потом прибавил: — Praeses.