Первую фразу он произнес по-русски — не перешел на свой родной язык даже и после ухода князя. А вот слово «страж» Леблан отчего-то решил перевести на латынь.Причем использовал существительное, которое скорее означало «хранитель», или «тот, кто оберегает».
Тот, кого Николай Скрябин именовал мысленно Талызиным-вторым, понятия не имел о том, с кем и где встречался той ночью его давний знакомец Платон Зубов. Да и и том, что стояла ночь, он вполне мог бы и не догадаться: на другой стороне — в пресловутом пространстве Сведенборга — не было ни восходов, ни закатов. Солнечный свет не попадал туда вовсе. Так что и смены времён суток не происходило: всё время царил одинаковый мягкий полусумрак — какой бывает пасмурными днями в самом начале осени. Но вот, поди ж ты: генерал-лейтенант в отставке внезапно ощутил, что его отчаянно клонит в сон.
Такое с ним произошло впервые за время пребывания на территории теней. Да и его двойник, смотревшийся сейчас чуть ли не как его сын, явно не испытывал никакой потребности в сне. Чему, впрочем, вряд ли стоило удивляться: тот был из числа «изменённых». Сделался таким после того, как много лет назад принял алкахест: открытый Парацельсом эликсир жизни.
И теперь изменённый Талызин стоял себе возле условных врат: перехода в настоящую Москву. И всматривался в ночную тьму, которая там царила: явно ждал возвращения своих сотоварищей, якобы прибывших с ним вместе откуда-то из будущего. А вот здешний Талызин не выдержал: прилег прямо на мягкую землю. И сновидение накрыло его раньше, чем он успел осознать, что засыпает.
Вначале снилось ему привычное: разные люди в военных мундирах, с напудренными волосами и с прусскими косицами, которые прежде так любил император Павел; горящие факелы; мокрый снег, бьющий в высокие окна какого-то дворца, и лестницы, лестницы — бесконечные лестницы: широкие, с бесчисленным количеством ступенек, уводящие куда-то во мрак. А затем характер сна Петра Александровича нежданно-негаданно переменился.
Тот, кто для участников отряда «Янус» был Талызиным-первым, как раз в этот момент заметил, что его двойник уснул, растянувшись на земле. И что во сне тот хмурится, так что лоб его пересекает глубокая вертикальная складка. А кистью правой руки делает странные, затрудненные вращательные движения — как будто ему снится, что он размешивает ложкой чрезвычайно густой кисель. Но — будить своего «второго номера» Талызин-первый не стал. Решил: пускай тот поспит, покуда не появятся гости из настоящей Москвы.
Тот Петр Александрович, который был подданным Российской империи и никогда не жил в СССР, провалился в сон, будто в бочку со смолой. И ему виделся кошмар, который, был, несомненно, самым отвратительным и самым детально-натуралистическим из всех, что случались в его жизни.
Талызину снилось, что в глаз ему попала соринка; вот только глаз этот располагался не там, где ему положено было быть. То есть, не в глазнице, справа или слева от переносицы, а высоко над переносицей, в геометрическом центре лба Петра Александровича. Там, где, по мнению индийских метафизиков, находится аджна-чакра: тонкий физиологический центр элементов разума, третий глаз человека — у всех нормальных людей, однако, невидимый.
Вначале Талызин изо всех сил тер этот вылезший наружу глаз пальцами. Затем пустил в ход носовой платок, откуда-то появившийся в его руках. А под конец плеснул в свой третий глаз горячим чаем из чашки (когда всё происходило, Петр Александрович завтракал в столовой господского дома у себя в подмосковной усадьбе Денежниково — таков был этот сон). Но ничего не помогало: соринка оставалось на прежнем месте, вызывая нестерпимый зуд и обильный поток слез.
И вдруг Петр Александрович понял, что именно ему следует сделать.
На столе перед ним лежал нож для масла. И господин Талызин, взяв его в правую руку, а левой рукой придерживая верхнее и нижнее веки «третьего глаза», чтоб не дать ему закрыться, стал аккуратно проталкивать скругленный конец ножа под глазное яблоко. Никакой боли Петр Александрович при этом не чувствовал, и лишь слезы у него потекли еще сильнее.
Добившись, чтобы нож вошел на достаточную глубину, господин Талызин начал поворачивать его по часовой стрелке. Раздался скребущий звук: это стальное лезвие скребло по лобной кости черепа. И от одного этого звука можно было бы повернуться рассудком. Однако Петра Александровича в его сне эти звуки не обескуражили и не остановили; он продолжал поворачивать нож даже тогда, когда из-под него потекла, разделяясь на переносице на два ручейка, какая-то теплая вязкая жидкость — но не кровь. Последнее Талызин видел ясно, поскольку вещество это, пробежав по его лицу, капало на белоснежную скатерть, образуя желтовато-серую лужицу.