Наконец (Петр Александрович по-прежнему не чувствовал боли) натяжение, державшее глаз изнутри, ослабло. И после очередного поворота ножа слегка деформированный шарик — с темно-серой радужной оболочкой и расширенным зрачком, не совсем мягкий и не совсем твердый, как очищенное от скорлупы вареное яйцо, — упал на стол, покатился и замер, столкнувшись с серебряной сахарницей.
Отбросив нож, Талызин взял свой третий глаз в руки и начал внимательнейшим образом изучать. Как ни странно, нож почти не повредил его; во всяком случае, глаз не подтекал, и даже в своем безумном сне Петр Александрович этому обстоятельству обрадовался. А затем он увидел, что именно засорило ему зеницу ока, и его радость тотчас угасла.
На радужной оболочке, как будто вычерченные по линейке, красовались два пересекающихся треугольника — сделанные не то из человеческого волоса, не то из тончайшей проволоки. Едва-едва выступавшие над поверхностью глаза, они образовывали известную всем шестиконечную фигуру.
«Звезда Соломона!» — воскликнул Талызин мысленно, и провел по поверхности глаза подушечкой указательного пальца.
Бывший генерал-лейтенант ощутил, как шестиугольник пересек все его папиллярные линии, словно пересчитывая их. Но мистическая звезда при этом не только не стряхнулась с глазного яблока, но как будто еще глубже ушла в его поверхность. А сам Петр Александрович, до этого даже не вздрогнувший, когда нож скреб его «лобную глазницу», теперь не смог сдержать крика: прикосновение к шестиугольной фигуре вызвало невыносимое жжение, которое от извлеченного глаза странным образом передалось всему его телу. Его кровь будто превратилась в подобие серной кислоты.
Талызин застыл, боясь пошевелиться. И некоторое время сидел, лишь хватая ртом воздух и давая огню внутри себя утихнуть. По счастью, приступ боли оказался коротким; и спящий Петр Александрович быстро пришел в себя — но не в смысле, что пробудился, а в том смысле, что вновь обрел способность достаточно ясно мыслить.
И для него оставался неразрешенным вопрос: как же всё-таки извлечь треклятую соринку?
Наклонившись над глазом и заведя руки за спину, чтобы даже случайно не задеть ими шестиугольника, Петр Александрович дотронулся до звезды самым кончиком языка — и ему тотчас показалось, что его язык прилип к ней, как будто он лизнул на морозе кусок железа. В ужасе Талызин отпрянул, и тут же понял, что язык его в действительности к звезде не приклеился. Но из глаза, увы, её тоже не извлек. Звезда Соломона осталась на своем прежнем месте, и только рот Петра Александровича наполнился нестерпимо горькой слюной.
Схватив со стола пустую чайную чашку, он сплюнул в неё не менее десяти раз. Хорошо, хоть завтракал он в одиночестве, и никто таким по поступком фраппирован не был! Но и после этого Талызина не покинуло чувство, будто он наелся коры хинного дерева.
И тут кто-то (хотя находился он в столовой один!) шепнул ему на ухо: «Два слова — ты должен вспомнить их и произнести! Иначе соринка из ока твоего не пропадет, а сам ты не проснешься».
— Два слова… — пробормотал Петр Александрович раздраженно; скатерть его была выпачкана натекшей из лба субстанцией, его третий укоризненно смотрел на него своим расширенным зрачком, и бывшему генерал-лейтенанту было отнюдь не до разгадывания загадок. — Какие еще два слова? Аджна-чакра?
Однако термин индийских мистиков здесь явно помочь не мог. Инородное тело из глаза Петра Александровича никуда не делось.
— Вот бестолочь! — произнес тот же голос с досадой.
И тут же сахарница, возле которой лежал вынутый глаз, вдруг сама собой опрокинулась, и кусочки колотого сахара маленькими островками рассыпались по скатерти. То явно была подсказка, однако постичь её смысл бывший генерал-лейтенант никак не мог. Может, он и сумел бы это сделать, но тут вдруг всё его тело начала сотрясать крупная дрожь — как если бы кто-то схватил его за плечи и принялся изо всех сил трясти.
— Отстаньте! — сквозь зубы процедил он. — Идите к чёрту! Вы мне не даете сосредоточиться…
Когда Скрябин вдвоём с Самсоном Давыденко втащил спящего француза в переход, отделявший настоящую Москву от территории теней, то в первый момент Николаю показалось: он видит картину совершаемого убийства. А, может, уже совершенного. Тот из Талызиных, чьи волосы были седыми, навзничь лежал на земле. Тогда как его двойник — совсем недавно числившийся сотрудником НКВД СССР, капитаном госбезопасности Родионовым — низко над ним склонился. И — то ли пытался его задушить, то ли просто ударял его оземь.