— Талызин, в чём дело? Что вы творите? — Николай перестал поддерживал спящего улана — метнулся к бывшему коллеге; и, если бы не Самсон, каптенармус наверняка упал бы и, чего доброго, мог бы и покалечиться.
А Талызин-первый между тем повернулся к Скрябину, и выражение его лица было таким, какого Николай вовек не видел у этого человека: тот смотрел растерянно и недоуменно, а ещё — казалось, что он не верит самому себе.
— Я не могу его добудиться, — проговорил бывший капитан госбезопасности, и тряхнул — явно уже не в первый раз — своего двойника за плечо. — Он уснул часа полтора назад, а потом вдруг начал орать так, будто его режут. Явно приснилось ему что-то скверное… Я попытался его разбудить, и вот…
Талызин-второй даже не заставил его объяснять, что означало это «вот» — пробубнил, не открывая глаз:
— Два слова… Дайте мне вспомнить два слова…
И явно продолжил спать.
А вот уланский унтер-офицер — иное дело. Николай услышал, как тот у него за спиной залопотал что-то по-французски, наверняка — пробуждаясь. На добрый час раньше, чем этого ожидал Михаил Афанасьевич. И Самсон Давыденко в самом деле выговорил два слова — Скрябин даже успел подумать с мысленной усмешкой: «Вряд ли это те слова, которые должен вспомнить Талызин-второй!»
Однако тут же охота смеяться у него пропала: никакого плана «б» у него не было. А тот человек, которому надлежало исполнить важнейшую часть его единственного плана, лежал сейчас на земле. И на середине его лба, чуть выше бровей, начала словно бы мерцать — то появляясь, то исчезая, — ужасающая кровавая промоина. Более всего она напоминала пустую глазницу.
Глава XVIII
Стерегущий демон
Август 1806 года
Другая Москва
Санкт-Петербург
Трясти его не переставали, но генерал-лейтенант в отставке Талызин решил: он всё-таки понял, какую подсказку ему дали в этом его сне! Зря, что ли, он состоял в обществе вольных каменщиков! И теперь горка сахарных кусочков, что образовалась на столе, напомнила ему изображение масонской пирамиды и Всевидящего ока в её навершии.Так что Петр Александрович, нимало не сомневаясь, выговорил два слова:
— Annuit coeptis!
Кто-то переводит этот латинский девиз как «время начинаний», кто-то — «оно (в смысле, Око, символизирующее Бога) благосклонно к нашим начинаниям». Но перевода никто от Петра Талызина и не требовал. И он уверился: то были правильные слова.
Да вот беда: после их произнесения ничего не произошло! Звезда Соломона, двумя треугольниками прилипшая к «третьему глазу» Петра Александровича, никуда не делась. И проснуться он по-прежнему не мог. Так что совершенно понапрасну господина Талызина пытались добудиться те, кто поджидал его в настоящей Москве.
Николай Скрябин мысленно ругал себя последними словами, что не догадался взять в эту вылазку также и Михаила Афанасьевича. Да, вряд ли тот помог бы им разбудить Талызина-второго. Но у их доктора оставалось ещё небольшое количество снотворных пилюль — из числа тех,какие помогали уснуть княгине Анастасии Николаевне Щербатовой. И Булгаков, быть может, сумел бы с их помощью продлить сон уланского каптенармуса, который продолжал сейчас что-то бубнить по-французски, да ещё и руками при этом взмахивал. Глаза его, правда, оставались пока закрыты. Но что-то подсказывало Николаю: это ненадолго. Улан способен был очухаться в любую минуту, тогда как Талызин-второй явно попал под воздействие некого сонного морока. Никак не мог выбраться из объятий Морфея. И пытаться его растолкать явно было бесполезным занятиям.
— Может я воды где-нибудь раздобуду? — предложил Самсон Давыденко. — Мы бы его окатили, и, может…
Но Николай только головой качнул: в эффективность подобной меры он абсолютно не верил.
— Не нужно воды! Но следи за французом — скажешь мне, если он проснётся окончательно.
Сам же он, подойдя к распростершемуся на земле Талызину-второму, опустился подле него на одно колено. А Талызин-первый так и продолжал стоять рядом, низко наклонившись над своим двойником и упершись руками в колени. И они со Скрябиным так и вцепились взглядами в жуткий провал, который то возникал между бровей лежащего, то бесследно пропадал.
— Он только что прошептал «Annuit coeptis», или мне почудилось? — Николай перевёл взгляд на Талызина-первого.