«И хорошо, что так, — подумалось ему. — Не хотел бы я, чтобы нас двоих перепутали!»
Ис этой мыслью Петр Талызин проснулся.
Месье Леблан, попавший в сновидение Петра Александровича, всё ещё находился в своей подземной резиденции, когда тот видел свой диковинный сон. И доктор-француз даром времени не терял. Достав приготовленный загодя кусок древесного угля, он принялся чертить им знаки на полу — возле самого порога своего запертого кабинета. А, закончив, стал ждать изменений.
И они начались даже раньше, чем он смел рассчитывать.
В дверном проеме — на фоне закрытой двери — прямо на глазах месье Леблана стало вдруг возникать чёрное пятно. Поначалу оно напоминало пиявку, которая раздулась от крови до невероятных пределов, и теперь сама себя отдирает от кожи насытившего её человека. Только отваливалась «пиявка» от чего-то невидимого. От пласта какой-то субстанции, сквозь которую видно было и дверь, и стену рядом с нею. Только теперь выглядело всё это ненастоящим, словно театральная декорация.
А уже через минуту стало понятно, что «пиявочная» бесформенность нарождающегося пятна — временна. Отделяясь от порождавшей его материи, этот сгусток тьмы начал принимать куда более ясные очертания. Поначалу он приобрёл форму треугольника, вершина которого была обращена книзу, но — сделался он при этом схож не с геометрической фигурой, а со схематично отображенным птичьим абрисом. Потом у птицы этой явственно обозначилась голова — которая походила также и на человеческое лицо с выпуклыми надбровными дугами и затемнениями на месте глаз, с губами, вытянутыми трубочкой, и с длинным, слегка искривленным носом.
Месье Леблан подумал: такие внешние черты эта сущность могла перенять у какого-нибудь вполне конкретного индивида. Быть может, у некого чернокнижника, жившего несколько веков тому назад, а потом сожженного на костре или павшего жертвой собственных магических экзерсисов. Лишний повод ему, Франсуа Леблану, соблюдать сугубую осторожность.
Между тем птичье лицо, до этого слегка колыхавшееся, как поверхность заросшего ряской пруда, обрело-таки устойчивые, почти твердые очертания. И, едва только это случилось, подземный кабинет месье Леблана охватил запредельный, как в Дантовом озере Коцит, холод. Народившийся демон всосал в себя всё, до капли, тепло, что в подвале имелось. И доктор ощутил,как зубы у него начинают выбивать дробь, словно он и вправду угодил в пресловутое ледяное озеро последнего круга ада. Туда, где томятся души предателей.
Но — адская стужа была не самым худшим испытанием. Франсуа Леблан это знал. Одновременно с нею помещение наполнилось столь едким и густым химическим запахом, что у доктора на глазах выступили слезы.И мгновенно они обратились в льдинки, которые каким-то образом впились ему в веки, причиняя нестерпимую боль. Он не мог ни сморгнуть эти ледяные капли, ни растворить их собственным теплом: его в докторе-французе словно бы не осталось вовсе. И как тут было не вспомнить пояс Толомея в озере Коцит: место, где, согласно Данте, грешники лежат во льду навзничь, и слёзы замерзают в их глазницах?
Впрочем, считалось, что к подобному наказанию приговаривают тех, кто при жизни предал своих друзей — а таковых у доктора Леблана никогда не имелось. Да и принимать горизонтальное положение он отнюдь не планировал: ему следовало стоять, чтобы контролировать сущность, вызванную им. А не то и вправду — он легко мог бы отправиться в преисподнюю.
Между тем птица с человеческим лицом взмахнула чёрными крыльями, а затем подползла к доктору Леблану. Именно подползла, не подлетела: она передвигалась по воздуху, но — медленно и тягуче, словно слизняк по листу розы. А потом, раскинув крылья, инфернальная сущность зависла прямо на уровне его лица. И одновременно кривоносое лицо демона пропало, так что голова его сделалась целиком птичьей.
Походил он теперь на самого обычного дрозда, разве что — чрезвычайно крупного. И, если бы создание это показали Николаю Скрябину или Ларисе Рязанцевой (которая тоже кое-что понимала в инфернальной мифологии), то оно было бы идентифицировано ими в ту же минуту. Месье Леблан призвал демона, имя которому было Каим. А демонологи-латинисты дали ему прозвание praeses, что означало — Великий Страж.
Скрябин и Талызин-первый услышали, как лежавший на земле человек громко и отчётливо произнес: «Ольга Александровна!» А затем две вещи произошли одновременно. Ну, или, быть может, с разницей в пару мгновений.