— Ушли! — Самсон Дывыденко выдохнул сквозь стиснутые зубы, откидываясь на спинку каретного сиденья. — Оставили мы всё-таки этих паскуд с носом!
Пострадавшую ногу он вытянул вперёд, но полученная им колотая рана больше не кровоточила. И это, конечно, Николая Скрябина порадовало — когда Яков Скарятин погнал по ночной Москве их карету в сторону Копьёвского переулка. Точнее, порадовало бы, если бы Миша Кедров, бледный, как утопленник, не лежал бы сейчас на противоположном от них с Давыденко сиденье — головой на коленях у Лары. Дыхание его было неглубоким и рваным, а при каждом выдохе на приоткрытых Мишкиных губах возникали кровавые пузыри.
Цесаревич, сидевший между Николаем и Самсоном, взирал на Кедрова с жалостью и ужасом — явно понимал то, что было ясно и самому Скрябину: у раненого пробито лёгкое. И какие, спрашивается, у Мишки были шансы выжить здесь, в Москве 1806 года, где даже переливание крови никто не сумел бы сделать? Включая и доктора Булгакова, у которого просто не было для этого необходимого оборудования. Что будет проку, если они и успеют привезти к нему его тёзку живым!
Так что выход Николай видел только один. Высунувшись из окна кареты, он крикнул Скарятину, который галопом гнал их лошадей:
— Отставить Копьёвский переулок! Нам нужно на Моховую улицу. — А потом повернулся к Самсону: — Я думаю, твоя рана не опасна, и Михаил Афанасьевич успешно тебя подлатает. И ты временно примешь на себя командование нашим отрядом.
— А вы… — Давыденко запнулся на полуслове — явно хотел сказать «товарищ Скрябин», да вовремя опомнился: — А вы, господин командор?
— А мне, — сказал Николай, — придётся побывать сперва в другом месте. Вместе с Ларисой Владимировной, Михаилом Кедровым и цесаревичем Александром Павловичем.
Цесаревича-то он поначалу хотел отправить вместе с Самсоном в княжеский особняк, но потом у бывшего старшего лейтенанта госбезопасности возникла абсолютная уверенность: наследника российского престола нужно для чего-то взять на территорию теней.
До места, где впоследствии будут находиться ворота усадьбы купцов Ухановых, раненного Мишку тащили на себе Николай и цесаревич Александр, взявшийся ему помогать без всяких просьб. Явно понял, что одного Лариного плеча тут будет недостаточно. Он даже не спросил, куда именно они сейчас направляются. Довольствовался, похоже, тем, что пятью минутами ранее, ещё в карете, Скрябин отрекомендовался ему, назвавшись командором Мальтийского ордена, и перечислил имена своих спутников.
Когда они быстрым шагом вошли в арку, Николай развернулся — махнул рукой Скарятину и Давыденко, которые следили за ними от кареты. Подал им знак: уезжайте! И только тогда, когда карета отъехала, они все трое вошли в пресловутое пространство Сведенборга. Где, конечно же, не царила ночь: всё озарял мягкий сероватый свет пасмурного осеннего дня.
И только тут цесаревича проняло: он застыл на месте, будто на невидимую стену налетел. Но не потому, что вид «территории теней» поразил его сам по себе. Николай и Лара тоже замерли, остолбенев от изумления. А Мишка, открыв глаза, вполне бодрым голосом вопросил:
— А это ещё кто такие?
По всей видимости, пребывание в сведенборгийском пространстве исцелило его практически мгновенно. Но Скрябин бросил на своего друга лишь короткий взгляд: удостоверился, что тот в полном порядке, и можно его отпустить — не поддерживать больше. А потом, снова переведя взгляд туда, куда они все смотрели до этого, произнёс:
— А это, похоже, государь император Павел Петрович!
И Лара тут же прибавила:
— И, если я правильно помню исторические портреты, рядом с императором сейчас находится князь Платон Александрович Зубов.
Впереди,прямо на невысокой мягкой траве, сидели четверо: Талызин-первый, которого Скрябин прежде считал капитаном госбезопасности Родионовым; Талызин-второй, выглядевший вполне себе неплохо, но так и оставшийся седым; князь Платон Зубов — в роскошном красном мундире генерал-фельдцейхмейстера, с муаровой лентой через плечо и с бриллиантовыми звёздами на груди; и, наконец, небольшого росточка курносый господин — в белом парике и зеленом, с красными обшлагами и воротом, мундире Преображенского полка, шефом которого он по традиции считался: император Павел Первый. При появлении гостей все, кроме Павла Петровича, поднялись на ноги.