А чуть в стороне от них стоял на зеленом склоне чёрный бронеавтомобиль времён Гражданской войны в другой России: без пулеметов и с заглушенным двигателем, но от этого имевший вид не менее грозный.
И Миша Кедров, казалось, меньше всех открывшейся картине удивился.
— Ну, и как вам удалось умыкнуть зомби-императора из его дворца? — поинтересовался он, переводя взгляд с Талызина-первого на Талызина-второго и обратно.
И бывший капитан госбезопасности Родионов, шагнувший им навстречу, с довольным видом ухмыльнулся:
— Поверьте, это было непросто! После того, как мы отыскали Ultima Thule — да-да, всё сошлось, и мы это место нашли! — я предложил моему, так сказать, близнецу прокатиться до Петербурга. Благо, транспортное средство у нас имелось. И оказалось: наша замечательная машина почти не расходует бензин, поскольку здесь, в пространстве Сведенборга, привычные расстояния отсутствуют.И сотни километров можно покрывать за считанные минуты движения. А я, сказать по правде, ощущал ностальгическое желание снова увидеть знакомые мне места.
— И каково же было моё удивление, — с насмешливым выражением подхватил Платон Зубов, — когда я повстречался с тобой на Миллионной улице! А уж что я почувствовал потом, когда ты привёл меня в эти странные места и показал своего двойника!..
Князь повёл маленькой рукой, затянутой в белую перчатку — указывая и на территорию вокруг, и на Талызина-второго.
Тут уж выдержка изменила даже цесаревичу Александру Павловичу.
— Да что, чёрт побери, тут происходит? — возопил он, крутя головой — не зная, на кого ему смотреть: то ли на своего батюшку, взиравшего на него с совершенно индифферентным выражением на лице, то ли на двух Талызиных, то ли на князя Платона. — Вы что, какую-то мистификацию затеяли? И как сюда попал мой отец?
Скрябин чуть не рассмеялся: цесаревич всерьез подозревал, будто подобные пустяки могут стать предметом мистификации! Это после всех-то событий, участником которых ему пришлось стать в последние часы!
А Талызин-первый с самым невозмутимым видом проговорил:
— О том я и веду рассказ, ваше императорское… — Последнего слова в титуловании он отчего-то не произнёс — только посмотрел на Александра с каким-то загадочным выражением, после чего продолжил: — Так вот, у нас с князем Платоном Александровичем возникла одна идея. Но, чтобы её реализовать, нам требовалось тесно пообщаться с вашим батюшкой. И оказалось огромной удачей, что я в прежние годы успел обследовать Зимний дворец на предмет поиска в нем переходов. Один из которых, сообразите себе, находился как раз там, где для Павла Петровича обустроили его личные покои, когда он переехал в Зимний из Михайловского замка. А ещё повезло, что те, кто обустройством его покоев занимался, этого места не обнаружили.
Цесаревич схватился руками за голову, крепко сжал виски.
— Вы, господа, меня до умопомешательства доведете! — выговорил он.
— А вот это было бы совсем ни к чему! — Талызин-первый моментально посерьезнел. — Здравый рассудок вам в высшей степени пригодится!
— Верно, верно! — поддакнул князь Платон, а потом повернулся к Талызину-второму: — Показывай бумагу, Петя! Ведь это ты надиктовывал текст ему! — И Зубов кивнул в сторону Павла Петровича, который даже не пытался принять участие в общей беседе.
Тот Талызин, чьи волосы были седыми, шагнул к Александру, вынул из кармана своего камзола сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его и с почтительнейшим выражением протянул цесаревичу. Тот принял бумагу с такой опаской, будто ожидал, что она вот-вот ужалит его. А, когда он начал читать, Николай, Лара и Миша Кедров встали у него за спиной — бесцеремонно заглядывая ему через плечо.
И Николай, прочитав текст, подумал: зря он без должного уважения относился к Талызину-Родионову! Да, тот любил выкаблучиваться, и порой позволял себе бросать на Лару недвусмысленные взгляды, но то, что ему теперь удалось сотворить — это был просто высший пилотаж!
— Поздравляю вас, ваше императорское величество! — Скрябин, встав перед Александром, поклонился с самым учтивым выражением, на какое был способен.
— Это отречение не может считаться действительным, — слабым голосом произнес Александр Павлович, уронив руку, в которой он сжимал переданный ему документ. — Законным императором меня никто не признает… Да я и сам не смогу принять корону при таких обстоятельствах!