Лазо, стремительно вбежав в думу, остановился возле комнаты, в которой заседал «Комитет».
— Пожалуйте к нам, прапорщик, — услышал он позади чей-то голос, и в ту же минуту перед ним открылась дверь.
— Кто вы? — спросил Лазо.
— Социал-демократы.
— Большевики или меньшевики?
— Понятно, меньшевики.
— Тогда прошу! — и Лазо вежливым жестом предложил незнакомцу первому войти в комнату. Едва тот переступил порог, как Лазо закрыл за ним плотно дверь, а сам пошел по коридору дальше.
— Сергей! — окликнул его знакомый женский голос.
Он увидел Аду. Пышные волосы девушки, выбивавшиеся из-под меховой шапочки, придавали ее лицу, раскрасневшемуся то ли от холода, то ли от радостного волнения, особую привлекательность.
— Куда ты спешишь? — спросила она, неожиданно перейдя на «ты».
— Ищу большевистский комитет.
— Пошли вместе.
Зал, где заседал большевистский комитет, был набит до отказа. На стульях и скамьях сидели в пальто и полушубках портовые рабочие и железнодорожники. Над людьми плыли сизые облака табачного дыма. В глубине зала за столом сидели несколько человек, и среди них выделялся рослый мужчина с большой бородой.
— Это он, — сказала Ада.
— Кто? — спросил Лазо.
— Борода! Так его все зовут. Латыш Адольф Перенсон, большевик. Он работал в Кронштадте в большевистской военной организации, в девятьсот пятом году его арестовали и посадили в тюрьму, а потом выслали в Сибирь.
— Он-то мне и нужен.
Лазо, пробираясь с трудом между скамьями, увидел, как к столу подошел коренастый мужчина и твердо сказал:
— Водники просили передать, что они поддержат большевиков.
В зале раздались аплодисменты. Лазо крикнул:
— Дайте мне слово! — но его опередил железнодорожник.
— Рабочие мастерских, — громко говорил он, — просят послать к ним представителя большевистского комитета. Им надо толком рассказать, что к чему.
Из-за стола поднялся Перенсон. Он выждал, пока в зале стихли голоса, и спокойным голосом начал:
— Товарищи! Только что мне сообщили, что эсеры, меньшевики и офицеры расположенных в городе частей создали гарнизонный комитет. Можно не сомневаться, что этот комитет постарается захватить власть в свои руки. Поэтому необходимо сейчас же от слов перейти к делу — надо организовать Совет рабочих и солдатских депутатов и командировать его представителей в воинские части и на предприятия.
— Дайте мне слово! — снова крикнул Лазо, пытаясь пробиться вперед.
— Здесь не офицерское собрание, — ответили ему с мест.
В зале зашумели. Кто-то пробасил:
— Гоните этого молодчика! Как он сюда попал?
Перенсон, подняв руку, призвал всех к тишине. Этим воспользовался Лазо.
— Товарищ председатель, прошу дать мне слово!
— Что вам угодно, прапорщик?
Повернувшись лицом к сидевшим в зале, Лазо, так и не пробившись к столу и к трибуне, торопливо произнес:
— Товарищи! Я не собираюсь произносить речей, а скажу только несколько слов. Я командир четвертой роты пятнадцатого Сибирского запасного полка Сергей Лазо. Я офицер, но большевик по убеждениям. Я пришел доложить, что по вашему приказанию рота прибудет сюда в любую минуту в распоряжение Совета рабочих и солдатских депутатов.
По залу пронеслась буря аплодисментов. Лазо, подняв руки к плечам, сорвал с себя погоны и бросил их на пол. Раздались голоса:
— Избрать его в Совдеп!
Через час в городскую думу вошла четвертая рота и, заняв по указанию Назарчука наружные и внутренние посты, очистила все помещение от «Комитета общественной безопасности» и эсеров.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Ночь. За окном тускло светит запорошенный снегом фонарь. Изредка донесется ружейный выстрел, лай встревоженной собаки — и снова все смолкнет.
Десятый день охраняет Совет четвертая рота. Назарчук занял самые большие комнаты. В трех — разместился караул, в четвертой — «база». Один только Лазо знает, что хранит бережливый и неутомимый Назарчук на «базе». В этой комнате патроны, ружья, гранаты, шинели, сапоги и продукты, которые удалось собрать за несколько дней.
На грубо сколоченных нарах спят крепким сном солдаты. Тяжело достается им каждый день. Назарчук оправдывается:
— Постов много, недоглядишь — меньшевики захватят, а мне — отвечать.
Вот проснулись двое. Они молча посмотрели друг на друга, широко зевнули, спустили ноги на пол и стали обуваться — с минуты на минуту должен прийти разводящий.