— Это очень хорошо, — заметил Лазо. — Если вы намерены честно, до последней капли крови, служить народу, то можете меня считать своим другом.
— И меня, — сказала Ада.
— Я рад, что слышу такие признания.
— Кстати, вы формируете здесь интернациональный полк? — спросил Лазо.
— Пытаюсь.
— Ну и как?
— Трудно, товарищ Лазо, очень трудно. Многие мои соотечественники часто говорят о Карпатах. Им бы дойти до них, перешагнуть, а там — дом, жена, детишки. Один мой земляк, Шандо Тот, вполне интеллигентный человек, агроном, совершенно серьезно сказал мне при всех: «Красные обречены на гибель, как Парижская коммуна». После его слов венгерские солдаты призадумались.
— Что же вы ответили?
— Я ответил, что за полвека большевики кое-чему научились. Парижские коммунары не рискнули наступать на Версаль, а балтийские матросы пройдут маршем по всей России.
— Хорошо ответили, Залка, честное слово, хорошо!
— Я еще добавил, что у русской Коммуны будут в сто раз сильнее союзники во всем мире, чем у парижской.
Лазо с любопытством смотрел на молодого офицера австро-венгерской армии, в которого он, Лазо, должен был стрелять по воле русского царя в 1916 году. Быть может, о том же думал Залка. Революция примирила их и сблизила.
Попрощавшись с дядей Глебом и Адой, Лазо и Залка вышли на улицу. Они расстались на углу, пообещав встречаться, но случилось так, что оказались в разных городах и судьба их больше не столкнула вместе.
Весеннее солнце растопило снега, Енисей сбросил с себя ледяной покров. Пароходы вышли из затона в первые рейсы. В голубом небе отчетливо выделялась Черная сопка, а над ней курился дымок.
Ада Лебедева, смеясь, не раз рассказывала Лазо, как Гадалов собирается его похитить. Купец, как-то зайдя в лавку Погоняева, поносил Совет и угрожал большевикам, а больше всего «продавшемуся» офицеру Лазо.
— Я этого Лазо своими руками на цепь посажу.
— Правильно сделаешь, Савва Матвеевич, — поддакивал Погоняев, — неприятная личность. Он двух моих приказчиков с толку сбил, а те пришли ко мне и ерунду порют. «Мы, говорят, только восемь часов в день будем работать». Слыханное ли дело?
— Гони их к чертовой бабушке.
— Боюсь, Савва Матвеевич. Приходил какой-то из ихнего профсоюза и угрожал.
— Ты бы его дубиной по голове, — поучал Гадалов. — Кто хозяин над твоими приказчиками: ты или Совет?
То, что выболтал Гадалов, было давнишней мечтой начальника гарнизона полковника Толстова. Он натравливал на Совет эсеров и царских прислужников, и те повсюду выступали против большевиков.
Когда летом стало известно, что в Петрограде офицеры и юнкера напали на мирную демонстрацию рабочих и разгромили редакцию «Правды», полковник Толстов оживился. В Иркутский военный округ полетели клеветнические депеши.
«В Сибирском полку большевистское разложение, — писал Толстов, — Лазо грозит разогнать гарнизонный комитет. Совет не подчиняется приказу военного министра, отказываясь отправить войска на германский фронт. Категорически настаиваю на присылке карательной экспедиции».
Семибратов, дежуривший в аппаратной, узнал об этой депеше. Случайный спутник Лазо по вагону, Алексей Алексеевич постепенно проникся уважением к бесстрашному офицеру, как он его называл, и, уже не боясь нареканий со стороны своих сослуживцев, открыто стал симпатизировать красным.
Прибежав после дежурства в Совет, Семибратов попытался пройти к Лазо, но его не пустили.
— Зачем? — допытывался Назарчук.
— Скажи, Семибратов спрашивает.