Четыре месяца Лебедев с помощью двух прапорщиков, перешедших на сторону красных, обучал красногвардейцев. Наступил день, когда городской комитет партии и ревком поручили Постышеву сделать смотр отрядам. Волновался он без меры, волновался и Лебедев. Тому хотелось, чтобы смотр удался на славу и труды его не пошли, как он говорил, в стружку, а Постышев не без гордости сказал Лебедеву:
— Мог ли я, иркутский фонарщик, думать, что мне придется принимать парад пролетарских войск, приветствовать бойцов, которые еще не так давно стояли за станком.
— Но ведь ты мечтал об этом, Павел Петрович, и не раз сам говорил мне.
— Было такое.
— Вот и претворились мечты в действительность.
Смотр состоялся. Постышев с любовью смотрел на подтянутых красногвардейцев, одетых как попало. И винтовки у кого на ремне, у кого на бечевке. Но на душе радостно: как-никак, а своя армия, пусть маленькая, крохотная, но она знает, за что борется.
— Здравствуйте, товарищи красногвардейцы! — отчетливо, стараясь по-военному чеканить слова, поздоровался Постышев.
— Здравствуйте! — ответили стройно бойцы.
— Смирно, на караул! — скомандовал Лебедев.
Этот день Постышев запомнил на всю жизнь.
На помощь Центросибири в Иркутск прибыл из Красноярска Лазо с двадцатью красногвардейцами. В кабинете сбежавшего коменданта станции Лазо писал:
«Дорогая мама и милый мой Степа! Пишу десятого декабря со станции Иркутск, куда я только что приехал. В городе один за другим, время от времени, громыхают артиллерийские выстрелы. Думал написать вам отсюда открытку, но боюсь до поры до времени вас беспокоить, пересылаю это письмо в надежные руки в Красноярск, оттуда его вам перешлют.
Если что случится, с вещами я уже распорядился. Все личные бумаги и дневники перешлют вам по почте. Я их всецело посвящаю Степе, а также все дневники, которые лежат в письменном столе в Кишиневе… Степа, ты так же будешь революционером, как и твой брат. Крепко целую.
Закончив писать, он заклеил конверт и, подавая его Безуглову, спросил:
— Все исполнишь?
— Не сомневайся, товарищ Лазо.
Лазо вышел с Безугловым на перрон. В холодной синеве неба горели звезды. Из-за Ангары доносились выстрелы — в городе шла перестрелка.
Рябова, переодетого неказистым мужичком, послали в разведку. Он добрался до понтонного моста.
— Куда идешь? — окликнул его человек в косматой папахе.
— На кирпичный завод. Чего пристал?
— В городе бой, не пройдешь.
— Напасть-то какая… Скажи, милый человек, кто с кем воюет?
— Большевики с юнкерами.
— Вон оно что! По тебе видать, что ты рабочий человек, а не юнкер… Чай, большевик? — спросил Рябов.
— Ясное дело.
Рябов повеселел.
— Русские люди, а договориться не могут… Ай-яй-яй, — покачал он головой. — Послушай, милок, кто у вас за старшего? Мне с ним поговорить надо.
Вдали раздался голос:
— Кто на понтоне?
— Чашкин! — отозвался человек в папахе. — А ну поди сюда!
Подошел рослый детина в кожаной куртке, с револьвером в руке.
— Товарищ Селезнев, посмотри, кто такой. К главному просится.
— Чего тебе надо? — спросил Селезнев, посмотрев на Рябова.
— Подмога прибыла из Красноярска.
— Не ты ли Лазо? — обрадованно вскричал Селезнев.
— Что ты, разлюбезный мой… Я простой красногвардеец, а Лазо командир.
— Веди меня к нему! Где он?
— На станции.
Рябов повел Селезнева на станцию. Пройдя с полпути, Селезнев остановился и недоверчиво посмотрел на Рябова.
— А тебя не комендант подослал? — спросил он.
— Дурак ты, милый человек, — выругался Рябов. — Иуда я, что ли?
— А кто тебя знает.
Войдя в кабинет коменданта станции, Рябов доложил:
— Товарищ командир, привел местного большевика. Фамилия ему Селезнев.
Лазо недоверчиво протянул руку и спросил:
— Кто вы?
— Командир второй дружины.
— Ваша задача?
— Охраняю понтонный мост.
— Кто остался в военном городке?
— Еще вчера была третья школа прапорщиков, но с ними договорились.
— Как это договорились?
— Каждому выдали по двести пятьдесят рублей и по отрезу сукна, а взамен получили у них револьверы.
— Ну и как?